Логика мышление и язык: (PDF) Мышление, язык, логика / Intellection, language, and logic

Содержание

Мышление и язык в Логике Ильенкова

1. Выготский 1984 – Выготский Л.С. Младенческий возраст // Собрание сочинений. В 6 т. М.: Педагогика, 1984. Т. 4. C. 269–317 (Vygotsky L.S. Childhood. In Russian).

2. Ильенков 1974a – Ильенков Э.В. Диалектическая логика. М.: Политиздат, 1974 (Ilyenkov E.V. Dialectical logic. In Russian).

3. Ильенков 1974б – Ильенков Э.В. Мышление и язык у Гегеля // Доклады Х Международного гегелевского конгресса (Москва, 26–31 августа 1974). М., 1974. Вып. IV. С. 69–81 (Ilyenkov E.V. Thought and Language in Hegel. In Russian).

4. Ильенков 1975 – Ильенков Э.В. Александр Иванович Мещеряков и его педагогика // Молодой коммунист. 1975. № 2. С. 80–84 (Ilyenkov E.V. Alexander Meshcheriakov and His Pedagogy. In Russian).

5. Ильенков 1977 – Ильенков Э.В. Соображения по вопросу об отношении мышления и языка (речи) // Вопросы философии. 1977. № 6. С. 92–96 (Ilyenkov E.V. Considerations on the Problem of Relationship Between Thought and Language (Speech). In Russian).

6. Ильенков 1979a – Ильенков Э.В. Проблема противоречия в логике // Диалектическое противоречие. М.: Политиздат, 1979. C. 122–143 (Ilyenkov E.V. The Problem of Contradiction in Logic. In Russian).

7. Ильенков 1979б – Ильенков Э.В. Что же такое личность? // С чего начинается личность. М.: Политиздат, 1979. С. 183–237 (Ilyenkov E.V. And What is Personality? In Russian).

8. Ильенков 1987 – Ильенков Э.В. Диалектика и герменевтика // Современные зарубежные концепции диалектики: Критические очерки. М.: Наука, 1987. С. 133–163 (Ilyenkov E.V. Dialectics and Hermeneutics. In Russian).

9. Ильенков 1991 – Ильенков Э.В. Проблема противоречия в логике // Философия и культура. М.: Политиздат, 1991. С. 308–320 (Ilyenkov E.V. The Problem of Contradiction in Logic. In Russian).

10. Ильенков 2009 – Ильенков Э.В. Диалектика идеального // Логос. 2009. № 1. С. 6–62 (Ilyenkov E.V. Dialectics of the Ideal. In Russian).

11. Ильенков 2017 – Ильенков Э.В. От абстрактного к конкретному. Крутой маршрут. 1950–1960. Авт.-сост. Е. Иллеш. М.: Канон+, 2017 (Ilyenkov E.V. From the Abstract to the Concrete: A Steep Route. 1950–1960. In Russian).

12. Пиаже 1969 – Пиаже Ж. Логика и психология // Избранные психологические труды. М.: Просвещение, 1969. С. 567–612 (Piaget J. Logic and Psychology. Russian translation).

13. Пиаже 2001 – Пиаже Ж. Теория Пиаже // Жан Пиаже: теория, эксперименты, дискуссии. Под ред. Л.Ф. Обуховой, Г.В. Бурменской. М.: Гардарики, 2001. С. 106–157 (Piaget J. Theorie de Piaget. Russian translation).

14. Пиаже, Инельдер 2002 – Пиаже Ж., Инельдер Б. Генезис элементарных логических структур. Классификация и сериация. М.: ЭКСМО-Пресс, 2002 (Piaget J., Inhelder B. La genese des structures logiques elementaires, classification et seriations. Russian translation).

15. Bakhurst, David (1991) Consciousness and Revolution in Soviet Philosophy: From the Bolsheviks to Evald Ilyenkov, Cambridge University Press, Cambridge etc.

16. Майданский 2018 – Майданский А. Д. «Культурная психология» Л.С. Выготского в оптике Спинозы и Маркса // Культурно-историческая психология. 2018. Т. 14. № 1. С. 126–130.

«Логика и философия интеллекта.» — Мышление и язык, общение, деятельность

 


Разумеется, способностью мыслить обладает не только человек. Но мы будем говорить именно о человеческом
мышлении, изредка сравнивая его с мышлением высших животных. При этом следует всегда иметь в виду, что мышление
не существует само по себе, без человеческой деятельности и без поведенческих реакций. Однако ни сама деятельность,
ни поведенческие реакции (ни даже «простые» психические функции, такие как, например, восприятие, память и др. –
как мы убедились выше) не обходятся без умственных действий, то есть без мышления. Более того, в своих
поведенческих реакциях человек почти ничем не отличается от животных, за исключением разве того, что его
собственно человеческое поведение имеет социально-культурное происхождение, то есть воспитание (у домашних
животных, кстати, – тоже).


Знание справедливо считается, с одной стороны, продуктом общественной материальной и духовной деятельности
людей, а с другой стороны, – идеальным выражением в знаковой форме объективных свойств и связей мира, природного
и общественного (см. Философский словарь. Москва, Политиздат, 1987). Таким образом, во-первых, в
ходе материальной и духовной общественной деятельности люди познают объективные свойства и связи природного и
общественного мира, и, во-вторых, люди выражают это приобретённое знание идеально в знаковой форме. Знание,
само являясь идеальным отражением познанной действительности, не тождественно идеальной форме своего выражения.

Любое знание представляет собой часть общественного сознания.

«Содержание общественного сознания чрезвычайно многообразно, и оно включает как общечеловеческие компоненты
(логические, лингвистические, математические правила, так называемые простые нормы морали и справедливости,
общепризнанные художественные ценности и т. д.), так и классовые, национальные, профессиональные и т.п.
Естественно, что ни одно отдельно взятое индивидуальное сознание не вмещает всего этого содержательного
разнообразия, значительная часть которого к тому же представляет собой взаимоисключающие идеи, взгляды,
концепции, ценностные установки».
(Д.И. Дубровский. Проблема идеального. Москва, «Мысль», 1983, стр. 158).

С другой стороны, «нет общественного сознания, которое существовало бы вне и помимо множества индивидуальных
сознаний».
(Там же, стр. 159).

Прежде всего, здесь следует обратить внимание на то, что, говоря в данном контексте об индивидуальном
сознании, мы имеем в виду так называемое содержание сознания – специфический устоявшийся термин, отнюдь
не тождественный собственно феномену сознания (об этом – в дальнейшем).

Приобретение, передача, хранение и развитие знания суть результат совместной деятельности миллиардов людей. При
этом каждая индивидуальная деятельность оказывается общественной деятельностью, а каждое индивидуальное знание –
общественным знанием.

Передача знания от одного человека к другому осуществляется при помощи универсального орудия общения – языка. И
в этом состоит принципиальное отличие социальности человека от социальности животных, которые ведь тоже пользуются
своим «языком».

Иногда мы говорим, что язык есть средство общения. Но это означает лишь то, что общение возможно
посредством
языка. Однако при этом следует иметь в виду, что общение посредством языка возможно только в
том случае, когда язык применяется в качестве орудия (а не собственно средства) общения.
Собственно же средством общения выступает материальная среда, в которой языковые информационные знаки в качестве
орудийных оставляют свои следы, тем самым изменяя эту материальную среду (процесс опредмечивания).

Дело в том, что «субъект-субъектное отношение мы рассматриваем принципиально как орудийно опосредованное или
конституированное культурным орудием деятельности. Следует заметить, что любой исследователь проблем общения не
может не признавать наличия культурных средств общения (бесспорным, например, является наличие языка), но никто не
выходит за рамки логики бинарной оппозиции в принципиальном плане. В точном значении субъект-субъектное отношение
– это отношение одного животного к другому. Общение сознательных субъектов по своей фундаментальной онтологической
определённости имеет опосредованную структуру. Люди на самом деле редуцируют своё поведение к животному, когда
элиминируют культурное опосредование своего взаимодействия.

Здесь мы опять-таки исходим из того фактического положения вещей, что сознание другого субъекта может быть дано
мне только в форме некоторой общезначимой (имеющей общий смысл) предметности: в виде слова, жеста, интонации – Его
произведения. Это есть условие, без которого нет межличностного отношения (общения)».
(С.Е. Ячин.
Феноменология сознательной жизни. Владивосток, Дальнаука, 1992, стр. 51)

Остальные указанные процессы – приобретение, хранение и развитие каждого индивидуального знания – осуществляются
в процессе мышления, включённого в общественную трудовую деятельность человека. Таким образом, если язык есть
орудие информационного общения (социальной коммуникации), то мышление есть средство обработки получаемой
информации и превращения её в своё новое знание (изменение, духовное обогащение своей субъективной реальности),
хранения вновь поступившего знания в совокупности с имеющимся, затем превращения какой-то определённой части
своего знания в передаваемую информацию.

Обработка получаемой информации начинается с отделения идеальной знаковой формы от её материального носителя –
процесс распредмечивания. Индивидуальное знание существует отнюдь не в виде разрозненных сведений – отдельных
элементов объёма и содержания понятия. Знание есть система этих элементов. Причём новое знание должно либо влиться
в уже готовую систему и просто дополнить её, либо преобразовать все имеющиеся элементы в новую систему субъективной
реальности. В последнем случае мышление с необходимостью должно столкнуться с противоречием и преодолеть внутренний
конфликт между старыми представлениями и новыми познанными фактами, не соответствующими этим старым представлениям
(подробнее об этом – в дальнейшем). Иначе новая информация в целом останется нерасшифрованной (хотя отдельные слова
будут понятны) и не превратится в новое знание – так, к сожалению, бывает очень часто. Превращение же части своего
знания в передаваемую информацию заканчивается воплощением идеальной знаковой формы в материальный носитель –
процесс опредмечивания.

Очень многие ошибочно полагают, будто мышление невозможно без языка, поскольку последний непосредственно связан
с мышлением (и при этом обычно ссылаются на феномен формирования и дальнейшего функционирования так называемой
свёрнутой речи – этот феномен будет рассмотрен в дальнейшем). Однако анализ языка (грамматический, лингвистический,
филологический, этимологический и т.д.) ничего не даёт в понимании логики мышления. Тем более ничего не даёт в
этом отношении так называемый формально-графический анализ искусственных языков, используемый математиками для так
называемого «машинного мышления».

«Одним из следствий тезиса о неразрывном единстве мышления и языка является мнение, будто критерием владения
понятием вещи служит способность дать ей вербальное определение, правильное с формально-логической точки зрения.
Если, однако, обратиться к сфере бытийных орудийных навыков человека, то легко убедиться, что на деле
субъект вполне владеет сущностью орудия, но правильного определения ему дать не может. Специальные исследования
показали, что даже взрослые люди без специального обучения очень слабо владеют навыками вербально-логического
определения понятия… С другой стороны, можно вполне уверенно утверждать, что даже маленькие дети, ещё плохо
владеющие языком, обладают понятием таких предметов, как нож, ложка, стул и пр. ».
(Там же, стр. 69).

Следовательно, уже малые дети хорошо представляют себе всё известное им богатство содержания понятия о тех
предметах, которыми научились правильно пользоваться. Кроме того, хорошо известно, что болтливость, которой
страдают некоторые люди (порой, начиная с детского возраста), никак не характеризует их мышление.

«Язык, безусловно, есть самое мощное конструктивное орудие сознательной деятельности, наиболее широко
раскрывающее перспективы становления Бытия, его потаённые возможности, но именно как орудие конструктивной работы
сознания язык не может быть понят из себя самого. Следует взглянуть на фактическое положение вещей, которое
состоит в том, что членораздельная речь не могла появиться ранее 50 тыс. лет тому назад (что установлено
палеоантропологическими изысканиями), а деятельность по производству и использованию орудий насчитывает по меньшей
мере полуторамиллионную историю».
(Там же, стр. 13 – 14).

Примерно 50 тыс. лет – таков археологический возраст находок скелетов древних людей, уже имевших форму черепа,
сходную с формой черепа современного человека. У них уже был чётко выражен подбородок. Именно такое строение
позволяет производить собственно человеческую артикуляцию. У более древних гоминид форма черепа напоминала скорее
обезьянью, нежели человеческую – чисто физиологически чёткое и членораздельное произнесение звуков человеческой
речи с такой формой черепа невозможно.

С.Е. Ячин напоминает нам, что«деятельность по производству и использованию орудий насчитывает по меньшей
мере полуторамиллионную историю».
Насколько мне известно, последние археологические данные свидетельствуют
даже о намного более ранней – о трёхмиллионнолетней истории сознательной целеполагающей деятельности первобытного
человека, ещё не знавшего членораздельной речи.

Несомненно то, что данный исторический факт есть убедительнейшее свидетельство того, что собственно человеческое
мышление своим происхождением отнюдь не обязано языку. Наоборот, язык в качестве орудия общения людей возник
намного позже в ходе, с одной стороны, усложнения структуры человеческой общественной деятельности и структуры
самого человеческого общества и, с другой стороны, продолжавшейся биологической эволюции человеческого организма.
Оба этих фактора, взаимовлияя друг на друга, взаимообусловливая друг друга, и привели, в конце концов, к
возникновению языка общения.

Одно и то же знание можно передать разной информацией, – к примеру, на разных языках. Даже на одном языке одну
и ту же мысль словесно-фразеологически можно выразить по-разному, практически бесконечно многообразно (каждый
человек обладает сугубо индивидуальным стилем выражения своих мыслей). Причём одно и то же слово (казалось бы,
единое информационное имя одного и того же понятия) в разных фразеологических оборотах («языковых играх», как
говорит Витгенштейн в своих «Философских исследованиях») может иметь совершенно разное значение (к примеру, омоним
– одно имя разных понятий). И многие знают, как порой бывает трудно (а то и невозможно в принципе) передать
какую-либо мысль – буквально «нет слов»:

«В свидетели утверждения, что связь мышления с предметно-практическим действием более фундаментальна, чем
связь его с языком, можно взять и интроспективный опыт каждого человека. Выполнение простых работ, которое требует
тем не менее изощрённых истинно человеческих навыков (любая ремесленная профессия), не сопровождается вербальной
рефлексией. Если человек и думает о чём-то постороннем, когда занят столярным делом, то только тогда, когда
совершает привычные операции. Решение же творческих предметных задач (какую форму придать этой детали, допустим
) осуществляется непосредственно, без речевого сопровождения. Станет ли кто-нибудь утверждать, что такие
практические дела не требуют сознания, что эта деятельность не носит осознанного характера?»
(Там же, стр. 73).

Действительно каждый при желании мог бы убедиться, что ход его собственного мышления детерминируется отнюдь не
речью (внутренней, свёрнутой речью), но, наоборот, эта речь детерминируется его мышлением. Однако дело,
оказывается, в том, что «для современного человека этот опыт (интроспективный – В.Э.) затемнён
нормами рефлексивного вербального мышления».
(Там же, стр. 46).

С другой стороны, одна и та же информация может передавать различное знание, – к примеру, сообщение,
зашифрованное в обычном тексте. И распознаётся эта зашифрованная мысль в сознании отнюдь не формально-графически
(в чём особо преуспели математики – специалисты по теории формального вывода, а также конструкторы кибернетических
устройств), а исключительно по смыслу (маститые писатели умеют в одном контексте передавать сразу несколько
смыслов сказанного, как бы «между строк»). Более того, зачастую высказываются именно для того, чтобы скрыть свои
подлинные мысли (намерения или проделки). К примеру, смысл фразы, применённой в качестве метафоры (либо с
использованием жаргонных слов, специфических терминов, которые не являются общеупотребительными), но в
неадекватной ситуации, зачастую оказывается недоступен для понимания. Причём всякое опредмечивание мысли есть
именно её зашифровывание в языковую (или иную) информацию, а всякое распредмечивание языковой (или иной)
информации есть расшифровывание мысли, переданной при помощи языка (или иных средств).

«Специфичность человеческого осмысления действительности состоит в том, что смысловая структура,
вырабатываемая человеком, обладает социальным, надындивидуальным значением (смыслом), опосредствующим его
отношение к действительности. В этом социальном значении отражается знание о ней с той степенью полноты, которая
доступна обществу на данном этапе его развития. Социальные значения реализуются как определённые функции,
выполняемые элементами культуры в конкретных видах деятельности. Поэтому механизмы формирования смысла и понимания
многообразны, как многообразна человеческая практика, производящая и использующая ценности.

Социальные значения есть система связей и функций элементов культуры в контексте социальной деятельности.
Этот контекст – «ситуация деятельности» и воссоздаётся человеком в процессе осмысления знака (явления, орудия,
текста и т.д.), усвоения его социального значения. Процесс такого осмысления, по сути дела, есть процесс
воссоздания культурной деятельности, связанной с данным знаком, осознание его «сделанности».

С этой точки зрения понимание есть конструктивный процесс». (С.С. Гусев, Г.Л. Тульчинский. Проблема
понимания в философии. Москва, Политиздат, 1985, С. 52-53).

В математической логике и семиотике под смыслом понимается тот способ, каким знак «сам указывает» на своё
значение. Но такое весьма узкое понимание смысла продиктовано сугубо утилитарным математическим термином «смысл»,
не имеющим отношения к реальному мышлению. В учебнике традиционной логики В.Ф. Асмуса значение слова (лексическое
значение) определяется как совокупность признаков, связываемая с определённым звуковым комплексом. Это вполне
согласуется с современным пониманием процессов восприятия и связанных с ними процессов ассоциативного мышления
(см. выше). Смысл же определяется отношением данной совокупности признаков (содержания) к общественной практике.

«Интересно» в этом отношении традиционное для отечественной психологи и педагогики понимание знания, умения и
навыка. Знание понимается как простая осведомлённость о чём-либо. Навык – как доведённая до автоматизма
сравнительно простая трудовая (или иная – спортивная, например) операция. Умение – как совокупность навыков,
выполняемых осознанно и последовательно на основании знания. Таким образом, умение «оказывается» более высокой
степенью образованности, нежели знание.

Но такое упрощённое понимание знания не согласуется со смыслом, который приобретает знание в качестве продукта
общественной деятельности людей. «Сделанность» (орудийность, технологичность) знания уже предполагает некоторое
умение в качестве части своего содержания. Всякая система субъективной реальности есть отражение индивидуального
опыта продуктивной общественной деятельности. «Субъект лишь тогда действительно знает сущность предмета, когда
способен его произвести, сделать сам (В противном случае, как и животное, он довольствуется общим представлением,
схватывающим внешние признаки).
(С.Е. Ячин. Феноменология сознательной жизни. Владивосток, Дальнаука, 1992,
стр. 58
).

Ведь уже на первом этапе познания – в процессе восприятия человека «неизбежно участвуют наряду с
рецепторными также и эффекторные, двигательные компоненты, которые на первых этапах формирования перцепторного
действия выступают в развёрнутом виде, а затем принимают свёрнутый характер».
(А.Р. Лурия. Основы
нейропсихологии. Издательство Московского университета, 1973, стр. 231).

Именно в продуктивной общественной деятельности (пусть даже воображаемой, на основе части имеющегося и вновь
приобретённого «чисто» теоретического знания) достигается понимание того, что может быть выражено в зашифрованной
языковой информации (поскольку в последней не может быть выражено ничего, кроме содержания всё той же продуктивной
общественной деятельности). «Знание» без умения – это начётничество. Весьма показательно, кстати, хорошо известное
утверждение Гегеля о том, что теория (объективное знание) только тогда достигает своей зрелости, когда становится
способной «снять» себя в метод (объективное умение).

Столь же «интересны» в этом отношении попытки некоторых педагогов воспитать высоконравственную личность,
ограничиваясь чисто «теоретическим» подходом к делу – зачитыванием (для последующего зазубривания) из словарей и
учебников формальных определений моральных категорий и норм. Такая «мораль», не связанная с повседневным
нравственным упражнением, изначально лишена смысла (хотя формально имеет значение – лексическое значение),
поскольку оторвана от личного участия слушателей в общественной материальной и духовной деятельности. И наоборот,
«человек лишь в той мере способен осознавать содержание своей жизни, в какой его жизнедеятельность имеет
внутреннюю завершённость, сделана им самим».
(С.Е. Ячин. Феноменология сознательной жизни. Владивосток,
Дальнаука, 1992, стр. 59
).

Процессы распредмечивания, опредмечивания и все остальные вышеназванные операции мышления – суть умственные
действия, то есть, с точки зрения формальных отношений мышления – это умозаключения. Об особенностях этих
умозаключений будет сказано в дальнейшем. Здесь же отметим ещё один феномен, вытекающий из относительной
независимости мышления и языка.

«Любой сознательный акт жизни, помимо внешней цели, направленной на удовлетворение некой потребности, имеет
и внутреннюю завершённость тем, что достигнутое изменение положения вещей изменяет содержание самой этой
деятельности (и самого субъекта), которая породила данный результат. Именно этот феномен связан со странной, на
первый взгляд, чертой всех разновидностей деятельности: каждая из них как бы совершается для себя самой (как игра),
вне какой-либо внешней целесообразности, служит «самовыражению» субъекта».
(Там же, стр. 59).

Таким образом, каждый, кто передаёт какое-либо сообщение, передаёт его не столько для другого, сколько для себя.
В этой связи успех социальной коммуникации во многом зависит от одинакового понятийного понимания (практически
недостижимого равенства объёмов и содержаний) переданного и полученного знания, зашифрованного в языковой (и иной
) информации. Проблема заключается в том, что индивидуальный социальный опыт у всех людей практически разный –
отсюда и возможное разное толкование распредмеченной информации (самый простой пример – эквивокация), что приводит
к взаимному непониманию и нарушению социальной коммуникации.

Особенно это касается проблемы одинакового осмысления общих понятий (а таких в любой фразе – подавляющее
большинство, поэтому практически любая произвольно сказанная фраза оказывается «недоопределённой»), поскольку
«одно и то же может быть и тем, и другим и даже в одно и то же время, если оно взято как общее».
(Аристотель.
Сочинения, том 1. Москва, «Мысль», 1976, стр. 271).

С чисто формальной стороны, с этой проблемой, казалось бы, справиться довольно легко – путь её решения указывает
сам великий основоположник логики:

«Несомненно, что те, кто намерен участвовать в беседе, должны сколько-нибудь понимать друг друга. Если это
не достигается, то как можно беседовать друг с другом? Поэтому каждое слово должно быть понято и обозначать
что-то, и именно не многое, а только одно; если же оно имеет несколько значений, то надо разъяснить, в каком
именно оно употребляется».
(Там же, стр. 279 – 280).

В действительности, однако, дело обстоит намного сложнее. Вопрос – что и для кого следует разъяснять? – не будет
даже поставлен, пока мы не столкнёмся с непониманием. И только тогда конструктивная (либо иная) коммуникация на
время прекращается до выяснения соответствия смыслов переданного и полученного сообщений. Но эту закономерность мы
наблюдаем буквально на каждом шагу, поскольку чаще всего даже при одном значении разные люди имеют в виду разный
смысл – означаемое одинаково осмысливается по-разному. В этом – не просто относительная независимость и
самостоятельность, но извечное противоречие мышления и языка.

«Но не менее реально и стремление низвести другого человека до объекта и это стремление вырастает не
столько из сознательного намерения, сколько из-за самой диалектики деятельности, того, что она одновременно и
предметна и орудийна. Допустим, я слышу речь другого человека. Его слово всегда презентирует мне чужую мысль, с
одной стороны, и некую предметность, с другой (то, о чём идёт речь – таким предметом может быть и тело другого). В
зависимости от того, что меня больше интересует – мысль другого или предмет разговора, я буду существенно
по-разному воспринимать ситуацию. В идеале существует некое равновесие мотивов, но чтобы сохранить это равновесие,
нужно быть в постоянной духовной работе (собственным субъективным усилием заполнять операционально-предметное
пространство орудийного действия – согласно общему принципу), а чисто практически это трудно, наше внимание
соскальзывает либо в одну, либо в другую сторону».
(С.Е. Ячин. Феноменология сознательной жизни.
Владивосток, Дальнаука, 1992, стр. 51 – 52
).

 

Язык и мышление

Язы́к и мышле́ние —

два неразрывно связанных вида общественной деятельности, отличающихся
друг от друга по своей сущности и специфическим признакам. «Мышле­ние —
высшая форма активного отражения объектив­ной реальности,
целе­на­прав­лен­ное, опосред­ство­ван­ное и обобщён­ное позна­ние
суще­ствен­ных связей и отношений предметов и явлений. Оно
осуществляется в различных формах и структурах (понятиях, категориях, теориях), в которых закреплен
и обобщён познавательный и социально-исторический опыт человечества»
(«Философский энциклопедический словарь», 1983). Процессы мышления
проявляются в трёх основных видах, выступающих в сложном
взаимо­дей­ствии, — практически-действенном, нагляд­но-образном и
словесно-логическом. «Орудием мышле­ния является язык, а также другие
системы знаков (как абстрактных, например
математических, так и конкретно-образных, например язык искус­ства)»
(там же). Язык — это знаковая (в своей исходной форме звуковая)
деятельность, обеспе­чи­ва­ю­щая материальное оформление мыслей и обмен
информа­ци­ей между членами общества. Мышление, за исключением его
практически-действенного вида, имеет психическую, идеальную природу,
между тем как язык — это явление по своей первичной природе физическое,
материальное.

Выяснение степени и конкретного характера связи между языком и
мышлением состав­ля­ет одну из центральных проблем теоретического
языкознания и философии языка с самого начала их развития. В решении
этой проблемы обнаруживаются глубокие расхождения — от прямого
отождествления языка и мышления (Ф. Э. Д. Шлейермахер, И. Г. Гаман) или
их чрезмерного сближения с преувели­че­ни­ем роли языка (В. фон
Гумбольдт, Л. Леви-Брюль, бихевиоризм, неогумбольдтианство, неопози­ти­визм) до отрицания
непосредственной связи между ними (Ф. Э. Бенеке) или, чаще,
игнори­ро­ва­ния мышления в методике лингви­сти­че­ско­го
иссле­до­ва­ния (лингви­сти­че­ский формализм, дескрипти­визм).

Диалектический материализм рассматривает взаимоотношение языка и
мышления как диалекти­че­ское единство. Язык является непосредственной
материальной опорой мышления только в его словес­но-логическом виде. Как
процесс общения между членами общества языковая деятельность лишь в
незначительной части случаев (например, при мышлении вслух в расчёте на
восприятие слушателей) совпадает с процессом мышления, обычно же, когда
язык выступает именно как «непосредственная действительность мысли» (К. Маркс), выражается, как правило, уже
сформиро­ван­ная мысль (в т. ч. и как результат практически-действенного
или наглядно-образного мышления).

Словесно-логический вид мышления обеспечивается двумя специфическими
особен­но­стя­ми языка: естественно не мотивированным, условным
характе­ром исторически устано­вив­шей­ся связи слов как знаковых единиц с обозначаемыми сущностями
и членением речевого потока на относительно ограни­чен­ные по объёму,
формально размежёванные и внутренне органи­зо­ван­ные отрез­ки — предложения. Слова, в отличие от наглядных
психических образов предметов и явлений, не обнаруживают, за исключением
звукоподражаний, никаких сходств с
естествен­ны­ми, чувственно воспринимаемыми особен­но­стя­ми
обозначаемых объектов, что позволяет создавать на основе слов и
ассоциировать с ними не только обобщённые представления о предметах, но
и понятия любой степени обобщённости и абстракт­но­сти. Предложения,
исторически восходящие к элементарным высказы­ва­ни­ям, обусловили выделение в потоке
мышления отдельных относительно отграниченных друг от друга единиц,
условно подводимых в логике и психологии под различные виды суждений и умозаключений. Однако прямого
соответствия между единицами мышления и соотно­си­тель­ны­ми с ними единицами языка нет: в одном и том же языке одна
мысль или её компонен­ты — понятия и представ­ле­ния — могут быть
оформлены разными предложениями, словами или слово­со­че­та­ни­я­ми, а одни и те же слова могут
быть исполь­зо­ва­ны для оформления разных понятий и представлений.
Кроме того, служебные, указательные и т. п. слова вообще не могут
обозначать понятий или представлений, а, например, побудительные,
вопроси­тель­ные и подобные предложения рассчитаны только на выражение
волеизъяв­ле­ний и субъективного отношения говорящих к каким-либо
фактам.

Многовековой процесс оформления и выражения мыслей посредством языка
обусловил развитие в грамматическом строе языков
ряда формальных категорий, частично
соотно­си­тель­ных с некоторыми общими категориями мышления, например подлежащее, сказуемое, дополнение и определение
прибли­жён­но соответствуют смысловым категориям субъекта, предиката
(в разных их пониманиях), объекта и атрибута; формальные категории имени существительного, глагола, прилагательного,
числительного и грамматические категории числа приближённо соответствуют смысло­вым
категориям предмета или явления, процесса (в т. ч. действия или
состояния), качества и количества; формальные категории союзов, предлогов, падежей и грамматических времён приближённо соответствуют смысловым
катего­ри­ям связи, отношения, времени и т. д. Категории, имеющие своё
основание в одних и тех же свойствах действительности, формировались в
мышлении и языке неодинаково: общие катего­рии мышле­ния — прямой
резуль­тат развития самого мышления, а формальные категории языка —
резуль­тат не контролируемого мышлением длительного процесса
стихий­но­го обобще­ния языковых форм, использовавшихся для образования
и выражения мыслей. Вместе с тем в грамматическом строе языков
развиваются обязательные для определённых частей
речи и конструкций предложения формаль­ные категории, не имеющие
никакого соответствия категориям мышления или соот­вет­ству­ю­щие
каким-либо факуль­та­тив­ным его категориям. Напри­мер, категории
грамматического рода, опреде­лён­но­сти​/​неопреде­лён­но­сти, вида глагола возникают в результате обусловленного
системным характером языка распространения на все слова определённой
части речи формальных признаков, свойствен­ных в истории языка лишь
отдельным словам и не всегда актуальных для мышления. Другие категории,
как, например, категория модальности, отражают
субъективное отношение говорящего к содержанию высказывания, третьи,
как, например, категория лица, обозна­ча­ют
типичные условия устного языкового общения и характеризуют язык не со
стороны его мыслительной, а со стороны коммуникативной функции. Грамматическая семантика таких категорий (рода, вида и т. п.)
говоря­щи­ми не осознаётся и в конкретное содержание мысли практически
не включается. Если между семанти­кой грамматической категории и
требу­ю­щим выражения конкретным содержанием оформля­е­мой мысли
возникает противоречие (например, при несоответствии грамматического
подлежащего субъек­ту мысли), в языке изыскиваются другие средства для
адекватной передачи соответствующего компо­нен­та содержания (напри­мер,
интонация). Поэтому свойствен­ные различным
языкам семанти­че­ские особен­но­сти грамматических категорий никогда не
вносят существенных межъязы­ко­вых различий в содержание оформля­е­мых
при их помощи мыслей об одних и тех же объективных сущностях.

В ходе исторического развития языка и мышления характер их
взаимодействия не оставался неиз­мен­ным. На начальных этапах развития
общества язык, развивавшийся в первую очередь как средство общения,
вместе с тем включался в процессы мышления, дополняя два
перво­на­чаль­ных его вида — практически-действенный и
наглядно-образ­ный — новым, качественно высшим видом
словес­но-логи­че­ско­го мышления и тем самым активно стимулируя
развитие мышления вообще. Развитие письмен­но­сти усилило воздействие
языка на мышление и на саму интенсивность языкового общения,
значи­тель­но увеличило возможности языка как средства оформления мысли.
В целом же по мере исторического развития мышления во всех его видах
постепенно усиливается его воздействие на язык, сказы­ва­ю­ще­е­ся
главным образом в расширении значений слов, в коли­че­ствен­ном росте лексического и фразео­ло­ги­че­ско­го состава языка, отражающем
обогащение понятийного аппарата мышления, и в уточнении и дифференциации
синтаксических средств выражения смысловых отношений.

  • Маркс К. и Энгельс Ф., Немецкая идеология, Соч.,
    2 изд., т. 3;
  • Выготский Л. С., Мышление и речь, в его кн.: Избранные
    психологические исследования, М., 1956;
  • Мышление и язык, М., 1957;
  • Колшанский Г. В., Логика и структура языка, М., 1965;
  • Язык и мышление, М., 1967;
  • Общее языкознание, т. 1. Формы существования, функции, история
    языка. М., 1970;
  • Серебренников Б. А., Развитие человеческого мышления и
    структуры языка, в кн.: Ленинизм и теоретические проблемы языкознания,
    М., 1970;
  • Панфилов В. З., Взаимоотношение языка и мышления, М.,
    1971;
  • Кацнельсон С. Д., Типология языка и речевое мышление, Л.,
    1972;
  • Потебня А. А., Мысль и язык, в его кн.: Эстетика и поэтика,
    М.,1976;
  • Лурия А. Р., Язык и сознание, М., 1979;
  • Березин Ф. М., Головин Б. Н., Общее языкознание. М.,
    1979;
  • Carroll J. B., Language and thought, Englewood
    Cliffs (N. J.), [1964];
  • Kainz F., Über die Sprachverführung des Denkens,
    B., [1972].

А. С. Мельничук.

Логика и язык (1) (Реферат)

Содержание:

Введение

1. Логика
и язык

Заключение

Словарь терминов

Список используемой литературы

Введение

Язык, как известно, представляет
собой средство коммуникации, общения
между людьми, с помощью которого они
обмениваются друг с другом мыслями, той
или иной информацией. Мысль находит
свое выражение именно в языке, без такого
выражения мысли одного человека
оказываются недоступными другому.

Главная цель логики состоит в
том, чтобы найти правила и принципы
обоснованных рассуждений. В доказательных
рассуждениях мы опираемся на правила
дедуктивных умозаключений, которые при
истинных посылках гарантируют получение
достоверно истинных заключений. В
правдоподобных рассуждениях мы стремимся
с помощью соответствующих аргументов
(доводов) подтвердить и обосновать свои
заключения. Оперируя понятиями и
суждениями, мы абстрагируемся в логике
от целого ряда условий и обстоятельств,
поскольку нашей задачей является
сохранение, передача и преобразование
истины. По сути дела основная задача
логики состоит в том, чтобы сформулировать
правила преобразования информации,
т.е. из имеющейся информации получить
новую информацию. Именно для этой цели
и предназначены рассуждения, или
умозаключения, содержащие в своем
составе различные посылки, состоящие
из суждений, которые в свою очередь
состоят из понятий.

1. Логика и язык.

Для выражения всех
элементов рассуждения служат различные
средства языка. Понятия выражаются
посредством
отдельных слов или словосочетаний,
суждения и умозаключения — с помощью
простых или сложных предложений. Поэтому
логический анализ рассуждений тесно
связан с анализом языка, хотя отнюдь не
сводится к последнему. Действительно,
при логическом анализе суждений мы
интересуемся его логической структурой,
а не грамматической формой. Поэтому
выделяем в суждении те элементы, которые
имеют существенное значение для его
характеристики с точки зрения истинности
и ложности. В строгом смысле слова только
суждения могут рассматриваться как
истинные или ложные, ибо именно они
могут верно или неверно, адекватно или
неадекватно относиться к действительности.
Предложения же хотя и используются для
выражения суждений, сами по себе не
могут рассматриваться как истинные или
ложные. Более того, существуют в нашем
языке такие предложения, которые служат
не для выражения суждений, а представляют
собой вопросы, повеления и т.п. Почему
так важен логический анализ, какую роль
он играет в повседневном и особенно
научном познании?

  • Поскольку язык
    развивался как средство коммуникации
    и взаимопонимания между людьми, постольку
    он главным образом совершенствовался
    для быстрой передачи информации,
    увеличения объема передаваемых
    сообщений, иногда даже за счет неточности
    и неопределенности их смысла. Это
    особенно характерно для образного
    языка ораторской и художественной
    речи, которая изобилует сравнениями,
    метафорами, синонимами и омонимами;
    и другими языковыми средствами,
    придающими ей особую окраску,
    эмоциональность, наглядность и
    выразительность. Но все это значительно
    затрудняет логический анализ языка, а
    иногда и затрудняет понимание речи.

  • Как универсальное
    средство для коммуникации и обмена
    мыслями и информацией, язык выполняет
    множество функций, которые не интересуют
    логику. Логика, напротив, стремится как
    можно точнее передать и преобразовать
    существующую информацию и тем самым
    устранить некоторые недостатки
    естественного языка путем создания
    искусственных формализованных языков.
    Такие искусственные языки используются
    прежде всего в научном познании, а в
    последние годы они нашли широкое
    распространение в программировании и
    алгоритмизации различных процессов с
    помощью компьютеров. Достоинство
    подобных языков состоит прежде всего
    в их точности, однозначности, а самое
    главное — в возможности представления
    обычного содержательного рассуждения
    посредством вычисления.

Формализация рассуждения состоит
в представлении его посредством символов
и формул искусственного (формализованного)
языка, в котором перечисляются, во-первых,
исходные формулы, выражающие основные
утверждения содержательной теории,
во-вторых, первоначальные понятия,
которые фигурируют в этих утверждениях,
и, в-третьих, явно указываются те правила
вывода или преобразования, с помощью
которых в содержательных теориях
получают теоремы из аксиом, а в формальных
теориях исходные формулы преобразуют
в производные. Нетрудно заметить, что
формализация рассуждения происходит
в соответствии с требованиями
аксиоматического метода, знакомого нам
из школьного курса геометрии. Разница
состоит только в том, что вместо понятий
и суждений в ней используются символы
и формулы, а логический вывод теорем из
аксиом заменяется преобразованием
исходных формул в производные. Таким
образом, при полной формализации
содержательное мышление (рассуждение)
его отображается в формальном исчислении.
Кроме формализованных языков логики и
математики,к искусственным научным
языкам относят также языки тех наук, в
которых широко используются символы и
формулы. Типичным является, например,
язык химических символов и формул.
Однако в таких языках символы и формулы
служат для более компактной и краткой
записи соответствующих понятий и
утверждений. Так, в химии символы
употребляются для записи химических
элементов или простых веществ, а формулы
— для записи их соединений и сложных
веществ. Но само рассуждение проводится
как обычно на содержательном уровне.

Какую роль играет формализация
в научном познании вообще и в логике в
особенности?

1). Формализация дает возможность
анализировать, уточнять, определять и
эксплицировать (разъяснять) понятия.
Интуитивные понятия хотя и кажутся
более ясными и очевидными с точки зрения
здравого смысла, оказываются не
подходящими для научного познания в
силу их неопределенности, неоднозначности
и неточности. Так, например, понятия
непрерывности функции, геометрической
фигуры в математике, одновременности
событий в физике, наследственности в
биологии и многие другие существенно
отличаются от тех представлений, которые
они имеют в обыденном сознании. Кроме
того, некоторые исходные понятия
обозначаются в науке теми же словами,
которые употребляются в разговорном
языке для выражения совершенно других
вещей и процессов. Такие основополагающие
понятия физики, как сила, работа и
энергия, отображают вполне определенные
и точно указанные процессы: например
сила рассматривается в физике как
причина изменения скорости движущегося
тела, а работа — как произведение силы
на путь. В разговорной речи им придается
более широкий, но неопределенный смысл,
вследствие чего физическое понятие,
например работы, неприменимо к
характеристике умственной деятельности.
Но даже в науке смысл и значение вводимых
понятий со временем изменяется, уточняется
и обобщается.

Формализация
приобретает особую роль при анализе
доказательств. Представление доказательства
в виде последовательности формул,
получаемых из исходных с помощью точно
указанных правил преобразования, придает
ему необходимую строгость и точность.
При таком подходе исключаются ссылки
на интуицию, очевидность или наглядность
чертежа, так что при соответствующей
программе доказательство можно передать
вычислительной машине. О том, какое
значение имеет строгость доказательства,
свидетельствует история попыток
доказательства аксиомы о параллельных
в геометрии, когда вместо такого
доказательства сама аксиома заменялась
эквивалентным утверждением. Именно
неудача подобных попыток заставила
Н.И. Лобачевского мри тать невозможным
такое доказательство.

3).Формализация, основанная на
построении искусственных логических
языков, служит теоретическим фундаментом
для процессов алгоритмизации и
программирования вычислительных
устройств, а тем самым и компьютеризации
не только научно-технического, но и
другого знания.

Следовательно, формализация
предполагает содержательный логический
анализ тех способов рассуждения,
посредством которых получаются одни
утверждения из других, но сами утверждения,
представляющие по своей структуре
суждения, в свою очередь состоят из
понятий. Поэтому мы начнем изучение
логики с анализа понятий.

Необходимая связь
мышления и языка, при которой язык
выступает материальной оболочкой
мыслей, означает, что выявление логических
структур возможно лишь путем анализа
языковых выражений. Подобно тому, как
к ядру ореха можно добраться лишь вскрыв
его скорлупу, так и логические формы
могут быть выявлены лишь, путем анализа
языка.

В целях овладения логико-языковым
анализом рассмотрим кратко структуру
и функции языка, соотношение логических
и грамматических категорий, а также
принципы построения особого языка
логики.

Язык: Язык и мышление

Язык — система словесного выражения мыслей. Но возникает вопрос, может ли человек мыслить не прибегая к помощи языка?

Большинство исследователей полагают, что мышление может существовать только на базе языка и фактически отождествляют язык и мышление.

Еще древние греки использовали слово «logos
» для обозначения слова, речи, разговорного языка и одновременно для обозначения разума, мысли. Разделять понятия языка и мысли они стали значительно позднее.

Творить без помощи словесного языка могут многие творческие люди — композиторы, художники, актеры. Например, композитор Ю.А. Шапорин утратил способность говорить и понимать, но мог сочинять музыку, то есть, продолжал мыслить. У него сохранился конструктивный, образный тип мышления.

Русско-американский лингвист Роман Осипович Якобсон объясняет эти факты тем, что знаки — необходимая поддержка для мысли, но внутренняя мысль, особенно когда это мысль творческая, охотно использует другие системы знаков (неречевые), более гибкие, среди которых встречаются условные общепринятые и индивидуальные (как постоянные, так и эпизодические).

Некоторые исследователи (Д. Миллер, Ю. Галантер, К. Прибрам
) считают, что у нас есть очень отчетливое предвосхищение того, что мы собираемся сказать, у нас есть план предложения, и когда мы формулируем его, мы имеем относительно ясное представление о том, что мы собираемся сказать. Это значит, что план предложения осуществляется не на базе слов. Фрагментарность и свернутость редуцированной речи — следствие преобладания в этот момент в мышлении несловесных форм.

Таким образом, обе противоположные точки зрения имеют под собой достаточные основания. Истина, скорее всего, лежит посередине, т.е. в основном, мышление и словесный язык тесно связаны. Но в ряде случаев и в некоторых сферах мышление не нуждается в словах.

Речь и мозг

Органом мышления считается головной мозг. Поскольку мышление связано с языком, «география» мозга представляет немалый интерес для выяснения того, какие зоны отвечают за речь человека.

Функциональная асимметрия коры головного мозга

Левое и правое полушария головного мозга имеют различную специализацию, то есть разные функции, что можно определить как функциональную асимметрию коры головного мозга.

Левое полушарие
— речевое полушарие, оно отвечает за речь, ее связность, абстрактное, логическое мышление и абстрактную лексику. Оно управляет правой рукой. У левшей обычно наоборот, но у большинства левшей речевые зоны находятся в левом полушарии, а у остальных в обоих или в правом. Это словесное полушарие всегда доминирующее, оно контролирует левое полушарие, в частности, и все тело в целом. Для него характерны энергичность, восторженность, оптимизм.

Правое полушарие
связано с наглядно-образным, конкретным мышлением, с предметными значениями слов. Это полушарие — несловесное, отвечает за пространственное восприятие, управляет жестами (но распознает язык глухонемых обычно левое). Оно — источник интуиции. Пессимистично. Умеет различать голоса людей, пол говорящих, интонацию, мелодику, ритм, ударения в словах и предложениях. Но даже после повреждения левого полушария правое может различать существительные, числительные, песни.

Повреждение левого полушария более серьезно и приводит к патологии, а при повреждении правого заметных отклонений меньше. Например, композитор М. Равель после аварии в 1937 году, когда его левое полушарие было повреждено, мог слушать музыку, но писать её уже не мог.

Следует отметить, что у женщин оба полушария менее разнятся, чем у мужчин. Заболевания левого полушария вызывают у них меньше нарушений.

Зоны левого полушария и афазия

Исследователи выяснили, что различные речевые способности человека связаны с определенными зонами коры головного мозга преимущественно левого полушария, поскольку поражения этих зон приводят к афазиям.

Афазия
— полная или частичная утрата способности устного речевого общения вследствие поражения головного мозга. С афазией часто сочетается аграфия
(болезненная неспособность писать) и алексия
(болезненная неспособность читать).

Моторная афазия
— утрата способности выражать мысли в устной форме. Связана с поражением моторной зоны, находящейся в прецентральной извилине мозга.

Сенсорная афазия
— утрата способности понимать устную речь. Связана с поражением сенсорной зоны, находящейся в постцентральной извилине мозга.

Динамическая афазия
— утрата способности связной речи. Связана с поражением лобных долей левого полушария.

Семантическая афазия
— утрата способности находить нужные слова для предметов, невозможность делать сложные высказывания. Связана с поражением теменно-височных долей мозга.

Гомункулюс

Гомункулюс
(от лат. homunculus
— «человечек») — это условный рисунок человека, отображающий сенсорные и моторные зоны коры головного мозга, управляющие различными частями человека. Более трети гомункулюса связано с речью человека, что подчеркивает роль языка в жизни людей. У животных — иные гомункулюсы.

Зона Брока
носит имя открывшего эту зону французского ученого XIX
века, которого звали Поль Брока. Она расположена в заднем отделе нижней (третьей) лобной извилины. Эта зона управляет устной речью человека.

При афазии Брока
имеют место затруднения в двигательных актах произнесения слов (моторная афазия), но понимание речи, чтение и письмо не нарушены. Больной осознает свой дефект.

Зона Вернике
носит имя открывшего эту зону немецкого ученого XIX
века, которого звали Карл Вернике. Она расположена в первой височной извилине. Эта зона управляет пониманием устной речи человека.

При афазии Вернике
понимание речи сильно нарушено, звуки больной произносит нормально, речь беглая, но странная и бессмысленная; в ней много несуществующих слов. Грамматические формы сохранены, но чтение и письмо нарушены (аграфия и алексия). Обычно больной не осознает бессмысленности своей речи.

Теменно-затылочная зона
отвечает за логико-грамматические связи и грамматическую правильность предложения. При афазии вследствие поражения других зон больной одинаково воспринимает, например, слова точка
и тучка
.

Согласно некоторым исследованиям передняя часть мозга отвечает за связи слов в предложениях (синтагматика), а задняя часть — за ассоциативные связи слов (парадигматика).

Необходимо отметить, что зоны мозга и их функции не абсолютны. У некоторых людей могут быть вполне нормальные отклонения, а при болезнях и повреждениях иногда роли пораженных зон выполняют другие резервные зоны мозга.

Логика и язык

Логика
(греч. logos
— разум, мышление, речь, слово) наука о правильном мышлении в его языковой форме (психология тоже предполагает мышление, но его правильность — не обязательное условие).

Существуют различные мнения о соотношении языковых (прежде всего грамматических) и логических категорий.

Согласно этой теории, люди, говорящие на разных языках, видят мир по-разному, следовательно, каждому языку соответствует своя логика мышления.

Гумбольдт
утверждал, что язык — это своеобразный «промежуточный мир, находящийся между народом и окружающим его объективным миром». Каждый язык описывает вокруг народа, которому он принадлежит, круг, из которого можно выйти только в том случае, если вступаешь в другой круг. Поскольку восприятие и деятельность человека целиком зависят от его представлений, то его отношение к предметам целиком обусловлено языком. Но мышление не просто зависит от языка вообще, — оно до известной степени обусловлено также каждым отдельным языком. В разных языках знаки — это не различные обозначения одного и того же предмета, а разные видения его. Наиболее яркие примеры связаны со словами, обозначающими цвета, в разных языках: синий и голубой в русском, blue, Blau, bleu
— обозначения одним словом в английском, немецком и французском языках. У некоторых африканских племен есть только два слова для названия цветов: одно для «теплых» (красный, оранжевый, желтый) и одно — для холодных (голубой, фиолетовый, зеленый).

Таким образом, слово — это знак, но также и особая сущность, находящаяся между внешними явлениями и внутренним миром человека. Изучение иностранных языков — это приобретение новой точки зрения, нового взгляда на мир.

Если попробовать заменить слова языков знаками наподобие математических, то это будет просто сокращенный перевод, охватывающий только незначительную часть всего мыслимого.

Эдвард Сепир
заявлял, что миры, в которых живут различные общества, — отдельные миры, а не один мир, использующий разные ярлыки. Язык по-своему членит действительность, и человек находится во власти конкретного языка. Реальный мир строится на языковых нормах данного общества.

Бенджамин Уорф
считал, что поведение людей объясняется лингвистическими факторами. Он начинал свою деятельность как инспектор по технике безопасности и поэтому приводил в подтверждение своей теории факты из этой области. Например, рабочие спокойно курили у пустых цистерн для бензина, так как на них было написано Empty gasoline drums
(Пустые цистерны для бензина), хотя на дне всегда скапливались остатки горючего и образовывался опасный газ. Люди в своем поведении ориентировались не на опасную ситуацию, а на табличку с успокаивающей надписью. То же касалось прилагательного inflammable
(горючий), которое американцами толковалось «негорючий» (in
— префикс отрицания, flame
— пламя). В настоящее время его заменили более ясным flammable
.

В своих экспедициях по изучению индейских языков Уорф обратил внимание на языковые особенности индейцев племени хопи. В частности, если в европейских языках различаются форма и содержание (ведро воды, кусок мяса), то у хопи такого различия нет: в подобных случаях они используют только одно слово, где заключены оба понятия (вода и ведро). Аналогичным образом они не абстрагируют числа от фактов и предметов.

Из подобных наблюдений ученый заключил, что понятия времени
и материи
не даны из опыта всем людям в одной и той же форме. Они зависят от природы языка. Грамматика и логика не отражают действительности, а видоизменяются от языка к языку. Уорф выразил эту крайнюю мысль в следующем высказывании: законы Ньютона и его взгляд на строение вселенной были бы иными, если бы он пользовался не английским языком , а языком хопи.

Лео Вайсгербер
, еще один последователь Гумбольдта, полагал, что сущность языка — в превращении мира «вещей в себе» в содержание сознания человека. Язык — ключ к миру. Это сетка, наброшенная на внешний мир, и человек познает лишь то, что создает язык.

Слово выражает понятие о предмете, а не обозначает конкретные предметы. Например, Unkraut
(сорняк), Obst
(фрукты), Gemüse
(овощи) — не ботанические понятия (как крапива, яблоки и морковь), а чистая идея, порождение человеческого мозга. Если нет специального обозначения, то нет и соответствующего содержания в языке. Своеобразны обозначения предметов и явлений в различных языках:

Русскому слову нога
во многих языках Европы соответствует по два слова для разных частей ноги (leg — foot, Bein — Fuss, pied — jambe
).

Считается, что у эскимосов имеется до 100 названий снега, а у арабов до 500 названий для лошадей и для верблюда. В настоящее время многие лингвисты считают, что это большое преувеличение.

Во многих случаях такое разнообразие связано с тем, в основу наименования объекта может быть положен любой из признаков объекта в зависимости от значимости его в обществе.

Сторонники гипотезы лингвистической относительности абсолютизируют языковое своеобразие разных народов и проистекающее из этого своеобразие национального мышления (например, стереотипные представления о русских о немцах, французах, англичанах, китайцах и т.д. в некоторой степени верны), а приверженцы тождества логических и языковых категорий абсолютизируют единство логики мышления, лежащей в основе национальных грамматик. Истина, очевидно, посередине.

Язык как промежуточный мир можно уподобить очкам с цветными линзами . Если у одного человека линзы розовые, он видит все в розовом цвете, голубые — в голубом, но очертания предметов для всех будут одинаковые.

Особенности многоязычия

Монолингв
— человек, владеющий только одним языком. У него существует очень прочная связь между мышлением и языком. И лишь когда появляется основа для сравнения — иностранный язык, тогда «мысль освобождается из плена слов» (русский лингвист Лев Владимирович Щерба).

Билингв
— человек, одинаково владеющий двумя языками (трилингв — тремя). Могут быть два вида билингвов:

  1. Билингв чистого вида, когда оба языка используются не вперемежку, а изолированно, например, дома и на работе. Например, в Парагвае испанский как более престижный язык используется для ухаживания, а после женитьбы индеец переходит на индейский язык — гуарани. Если билингв — ребенок, то он может даже не осознавать, что говорит на разных языках (дома и в детском саду). Известен случай, когда крестьянка из Трансильвании (Румыния) говорила бегло по-венгерски и по-румынски, но не могла переводить: в ее сознании эти языки были разделены глухой стеной.
  2. Билингв смешанного типа, когда при разговоре он переходит с одного языка на другой. При этом может иметь место постоянная связь между двумя речевыми механизмами, влияющая на речь. В таких случаях нередко возникает интерференция
    , т.е. неосознанное употребление элементов одного языка в речи, относящейся к другому языку, напр. «Я есть германский зольдат» (Ich bin deutscher Soldat
    ). Одна российская немка изъяснялась так: Гип мир кастрюлька ауф дем полька (дай мне кастрюльку на полке) . Очевидна интерференция и в этих шуточных песнях:

Если ты меня не любишь,
То Уфа-река пойдем,
Камень на шею посадим,
И как рыбка поплывем.

Син матур и мин матур
Обе мы матуры.
Полюбили одного —
Оказались дуры.

Плавать собирается один человек, а не двое, так как здесь интерференция башкирского и татарского окончания 1 лица ед.ч. (барам
— пойду) и русского корня («син
» — ты, «мин
» — я, «матур
» — красивый (татарский язык).

Термин «билингв
» не следует путать со словом «билингва
», означающим памятник письменности на двух языках (обычно с параллельными текстами).

Полиглоты

Справедливо замечено: кто не знает хотя бы одного иностранного языка, тот ничего не понимает в своем собственном.

Полиглот
— человек, знающий много языков (гр. πολυς — много, γλωσσα или γλωττα — язык).

Первым известным в истории полиглотом был . Со своей многонациональной армией, он долго и успешно сражался с Римской империей. Говорят, Митридат знал 22 языка, на которых он вершил суд над своими подданными. Поэтому издания с параллельными текстами на многих языках (особенно Библии ) называют «митридатами».

Самой известной в древности женщиной-полиглотом была Клеопатра (69-30 до н.э.), последняя царица Египта. «Самые звуки ее голоса ласкали и радовали слух, а язык был точно многострунный инструмент, легко настраивающийся на любой лад — на любое наречие, так что лишь с очень немногими варварами она говорила через переводчика, а чаще всего сама беседовала с чужеземцами — эфиопами, троглодитами, евреями, арабами, сирийцами, мидийцами, парфянами… Говорят, что она изучила и многие иные языки, тогда как цари, правившие до нее, не знали даже египетского…» (Плутарх, Антоний, 27). Вместе с греческим и латинским Клеопатра знала не менее 10 языков.

Древние говорили: сколько языков ты знаешь, столько раз ты человек. Таким многоликим человеком был Джузеппе Гаспаро Меццофанти
(1774 — 1849), сын бедного плотника, ставший кардиналом. Он знал по разным источникам от 30 (в совершенстве) до 100 языков. Английский поэт Джордж Байрон проверял Меццофанти, «это лингвистическое чудо… на всех языках, на которых знаю хоть одно ругательство… и он поразил меня настолько, что я готов был выругаться по-английски». Кроме основных европейских языков он знал в совершенстве венгерский, албанский, древнееврейский, арабский, армянский, турецкий, персидский, китайский и многие другие языки, причем легко переходил с одного языка на другой. С ним встречались А.В. Суворов и Н.В. Гоголь , и с ними он беседовал по-русски. Меццофанти даже писал стихи на многих языках, вот, например, начало одного стиха и отрывок из другого на русском языке:

Ах, что свет!
Все в нем тленно,
Все пременно,
Мира нет.

Кстати, поляк Юзеф Коженевский, изучив в зрелом возрасте английский язык, стал классиком английской литературы — Джозефом Конрадом
.

Полиглоты, знающие десятки языков, были не редкостью сотни лет назад, да и в наше время их немало. Правда, говорят, в Финляндии XVII
века к смертной казни был приговорен «заколдованный дьяволом» студент за то, что «с быстротой неимоверной изучал иностранные языки, что немыслимо без содействия нечистой силы».

Но у полиглотов есть один «секрет»: чем больше языков они осваивают, тем легче даются им последующие. Обычно полиглот не может знать в совершенстве более 25 языков, причем ему приходится все время освежать свои знания: языки забываются.

хостинг для сайтов Langust Agency 1999-2019, ссылка на сайт обязательна

Проблема взаимосвязи языка и мышления относится к самым сложным и актуальным вопросам не только общего языкознания, но и логики, психологии, философии. Пожалуй, нет ни одного сколько-нибудь значительного труда в области этих наук на протяжении всего их развития, в котором в той или иной форме не обсуждался бы или по крайней мере не ставился бы этот вопрос.

Сложность проблемы обусловлена прежде всего сложностью и противоречивостью природы и мышления и языка. Будучи необходимыми атрибутами человека, оба явления сочетают в себе социальное и биологическое (соответственно двойственной природе человека). С одной стороны, и язык и мышление представляют собой порождение мозга человека как homo sapiens, с другой стороны, язык и мышление являются социальными продуктами, поскольку сам человек есть социальное явление.

По словам К. Маркса, «индивид есть общественное существо. Поэтому всякое проявление его жизни — даже если оно и не выступает в непосредственной форме коллективного, совершаемого совместно с другими, проявления жизни, — является проявлением и утверждением общественной жизни».

В единстве социального и индивидуально-биологического проявляется наиболее общая специфика и языка и мышления.

Именно этим, по-видимому, в первую очередь объясняется то трудно обозримое многообразие концепций, которые существовали и существуют в соответствующих науках относительно и языка, и мышления, а тем самым и соотношения между ними. При этом важно подчеркнуть обусловленность этих концепций теми или иными философскими системами, которые иногда даже неосознанно разделялись их авторами.

Решение проблемы отношения между языком и мышлением (отношения слова и мысли) «колебалось всегда и постоянно — от самых древних времен и до наших дней — между двумя крайними полюсами — между отождествлением и полным слиянием мысли и слова и между их столь же метафизическим, столь же абсолютным, столь же полным разрывом и разъединением».

Отождествление языка и мышления (нужно отметить, что оно происходит далеко не всегда в явной форме) логически приводит к снятию проблемы вообще. Вопрос о связи языка и мышления объявляется псевдопроблемой и устраняется из поля зрения исследователя.

Полное же разъединение и противопоставление языка и мышления как независимых и лишь внешне связанных явлений, рассмотрение слова как внешнего выражения мысли, ее одеяния — «только разрубает узел, вместо того, чтобы развязать его», ибо в этом случае связь рассматривается как нечто в такой степени механическое, что возможно пренебречь ею при рассмотрении обоих соотносящихся явлений.

В настоящее время обе крайние тенденции продолжают существовать в различных вариантах. Так, различное отношение к мышлению и его связи с языком лежит в основе двух разных направлений: «менталистического», в котором отмечается стремление к отождествлению языка и мышления, приписыванию языку той роли в психике человека, которая принадлежит мышлению, и «механистического» (бихевиористского), которое отрывает язык от мысли, рассматривая мышление как нечто внеязыковое (экстралингвистическое) и исключая его из теории языка, вплоть до того, что мышление вообще объявляется фикцией.

По-видимому, правильным подходом к данной проблеме будет тот, который исходит из очевидного факта — наличия сложной взаимосвязи между языком и мышлением. В общем виде она представляется следующим образом. Основу выражаемого в языке содержания образуют мысли. Именно через мышление, через отражательную деятельность человеческого мозга языковые единицы могут соотноситься с предметами и явлениями объективного мира, без чего невозможно было бы общение между людьми при помощи языка.

С другой стороны, в звуковых комплексах того или иного языка, которые выступают как материальные сигналы элементов объективного мира, отражаемых в мышлении, закрепляются результаты познания, а эти результаты служат базой дальнейшего познания. Поэтому язык часто характеризуют как орудие, инструмент мышления, а взаимосвязь языка и мышления как их единство.

Признание тесной связи между языком и мышлением является одним из основных положений материалистического языкознания. Однако, один этот постулат еще не решает всей проблемы. Отношение между языком и мыслью (сознанием) входит в более широкую проблему, — проблему соотношения трех звеньев: языка — мышления — объективной действительности, или, как часто формулируют эту проблему, слова — мысли — вещи.

В плане основного вопроса философии на первый план в этой триаде выступает отношение мышления (сознания) к объективной действительности, чем и обусловливается в свою очередь отношение языка к вещи. Материалистическая концепция языка решает этот вопрос таким образом: поскольку сознание вторично по отношению к бытию и отражает объективную действительность, то, следовательно, и в языке через мышление также отражается мир вещей и явлений, познанных человеком.

Именно на обоснование материалистического понимания мышления — и тем самым языка — в противоположность идеалистической концепции направлены высказывания К. Маркса в «Немецкой идеологии», на которых основывается тезис о единстве языка и мышления, принятый в советском языкознании. Как известно, в этой работе К. Маркс дает критический анализ философии младогегельянцев, их идеалистической концепции сознания как самостоятельного феномена, «чистого», свободного от материи духа, «продуцирующего» действительные отношения между людьми, всю их деятельность. При этом обоснование материальной основы мышления идет в двух направлениях.

Подчеркивается, что во-первых, мышление материализуется в языке, в звуках, через которые оно дано другими людям в ощущении, что непосредственной действительностью мысли является язык. Во-вторых, особое внимание обращается на то, что «ни мысли, ни язык не образуют сами по себе особого царства, что они — только проявления действительной жизни».

Таким образом, общая философская основа различных концепций языка проявляется не только и не столько в том, как решается вопрос о соотношении языка и мышления, но и в том, как решается проблема отношения сознания и бытия.

Понимание связи языка и мышления как их единства, т. е. признание сложного взаимодействия между ними, еще недостаточно характеризует ту или иную концепцию в общефилософском плане, ибо при этом самое мышление может интерпретироваться идеалистически как первичное явление, определяющее бытие. Примером может служить концепция В. Гумбольдта, который всячески подчеркивает единство процесса мышления и его звукового воплощения в речевой деятельности, оставаясь при этом на идеалистических философских позициях в вопросе о соотношении мысли и вещи.

С другой стороны, признание материалистической концепции отношения сознания и объективного мира как вторичного и первичного, идеального и материального, может сочетаться с такой интерпретацией формулы о единстве языка и мышления, которая приводит в конечном счете к их отождествлению или же к полному отрыву друг от друга, т. е. к одной из крайностей, о которых говорилось выше.

Это связано с тем, что недостаточно охарактеризовать данное отношение как единство его членов, нужно определить, во-первых те общие признаки, на основании которых то или иное отношение должно квалифицироваться как единство, и, во-вторых, доказать наличие этих признаков в данном конкретном случае.

Термин «единство», применяемый без достаточного уточнения и анализа данного понятия, приводит часто к тому, что связь языка и мышления, в явной или неявной форме, интерпретируется как единство формы и содержания. Язык рассматривается как форма мышления, мышление — как содержание языковых образований. Отсюда следует по сути отождествление обоих феноменов, поскольку форма и содержание в своем единстве являются неотъемлемыми сторонами одного и того же предмета.

Нужно отметить, что в явной форме рассмотрение отношения языка и мышления как формы и содержания встречается в последнее время все реже. Все более осознается, что язык и мышление — это особые очень сложные явления, каждое из которых имеет свою специфическую форму и свое специфическое содержание.

Задача заключается в том, чтобы исходя из общего тезиса о теснейшей взаимосвязи языка и мышления и их производности от действительности, противостоящего концепциям, отождествляющим язык и мышление или же рассматривающим их как независимые явления, выявить формы этой взаимосвязи и механизм взаимодействия между ними.

Совершенно очевидно, что это весьма трудная задача, требующая совместных усилий, исследований в области различных наук: психологии, логики, гносеологии, кибернетики, языкознания, физиологии высшей нервной деятельности. Пока наука еще далека от сколько-нибудь осязаемого решения ряда важнейших вопросов, связанных с данной проблемой, сложность которой становится тем более очевидной, чем глубже проникает исследовательская мысль и в область мышления, и в область языка.

Будучи единством биологического и социального, и язык и мышление имеют две стороны своего функционирования (бытия). С одной стороны, они существуют как некие статические объекты, в которых реализованы, закреплены достижения общественного познания. Это, во-первых, система языка, в которой отложились в виде языковых значений наиболее общие знания о мире, во-вторых, это совокупность языковых текстов, памятников, в которых на основе этих общих знаний зарегистрированы более частные знания из различных областей действительного мира, зафиксированы результаты мышления многих поколений.

Другая форма проявления (бытия) обоих явлений — это мыслительно-речевая деятельность человека со всеми ее сложностями и закономерностями.

В истории языкознания в той или иной форме всегда отмечалась эта двойственность онтологии языка и мышления, которая в зависимости от представляемого направления интерпретировалась по-разному (ср. логический и психологический аспекты в таких называемых «менталистских» теориях языка, виртуальную и актуальную сторону знака в разных вариантах у Э. Гуссерля, Ш. Балли и др., парадигматический и синтагматический аспекты языкового знака и, наконец, различные теории языка и речи).

Следует подчеркнуть, что при всех попытках разграничения разных форм существования языка, его двухаспектность всегда была камнем преткновения в исследовании природы языка и мышления, а также причиной односторонних концепций и различного рода крайних точек зрения на их взаимодействие. С. Л. Рубинштейн так характеризует эти трудности: «Трудность решения вопроса о соотношении мышления и языка, мышления и речи связана в значительной мере с тем, что при постановке ее в одних случаях имеется в виду мышление как процесс, как деятельность, в других — мысль как продукт этой деятельности; в одних случаях имеется в виду язык, в других — речь.

Соотношение языка и речи берется то в функциональном, то в генетическом плане, причем в первом случае имеются в виду способы функционирования уже сформировавшегося мышления и роль, которую при этом играет язык и речь, во втором случае вопрос заключается в том, являются ли язык и речь необходимыми условиями возникновения мышления в ходе исторического развития мышления у человечества или в ходе индивидуального развития у ребенка.

Понятно, что если принимается во внимание главным образом одна из сторон проблемы, а решение относится затем ко всей проблеме в целом без дифференциации различных ее аспектов, то решение уже в силу этого оказывается неоднозначным».

Серебренников Б.А. Общее языкознание — М., 1970 г.

Мышление и язык

Мысль человека всегда выражена языком, которым в широком смысле называют любую знаковую систему, выполняющую функции формирования, хранения и передачи информации и выступающую средством общения между людьми. Вне языка могут быть переданы только посредством мимики или жестов неясные побуждения, волевые импульсы, которые хотя и важны, однако несравнимы с речью, раскрывающей замыслы, чувства и переживания человека. Однако связь языка и мышления достаточно сложна.

Язык и мышление образуют единство: без мышле ния не может быть языка, и мышление без языка невозможно. Выделяют два основных аспекта этого единства:

· генетический, который выражается в том, что возникновение языка было тесно связано с возникновением мышления, и наоборот;

· функциональный — языки мышление в сегодняшнем, развитом состоянии, представляют собой такое единство, стороны которого взаимно предполагают друг друга.

Однако это вовсе не означает, что язык и мышление тождественны друг другу. Между ними существуют и определенные различия.

Во-первых,
отношение между мышлением и языком в процессе отражения человеком мира не может быть представлено в виде простого соответствия мыслительных и языковых структур. Обладая относительной самостоятельностью, язык специфическим образом закрепляет в своих формах содержание мыслительных образов. Специфика языкового отражения заключается в том, что абстрагирующая работа мышления не прямо и непосредственно воспроизводится в формах языка, а закрепляется в них особым образом. Поэтому язык часто называют вторичной, косвенной формой отражения, так как мышление отражает, познает предметы и явления объективной действительности, а язык обозначает их и выражает в мысли, т.е. они различаются по своим функциям.

Во-вторых,
различие существует и в строении языка и мышления. Основными единицами мышления являются понятия, суждения и умозаключения. Составными частями языка являются: фонема, морфема, лексема, предложение (в речи), аллофон(звук) и другие.

В-третьих,
в формах мышления и языка действительные процессы получают упрощенное в известном смысле отражение, но в каждом случае это происходит по-разному. Мышление фиксирует противоречивые моменты любого движения. Развиваясь само, оно воспроизводит в идеальных образах с разной степенью глубины и детализации, постепенно приближаясь к полному охвату предметов и их определенности, к постижению сущности. А там, где начинается закрепление, вступает в свои права язык. Язык как форма отражения мира, подобно мыслительным образам, может представлять действительность более или менее полно, приблизительно верно. Закрепляя в своих формах содержание мыслительных образов, язык выделяет и подчеркивает в них то, что ранее было сделано мышлением. Однако делает он это с помощью своих, специально выработанных для этого средств, в результате чего в формах языка достигается адекватное воспроизведение характеристик объективной реальности.

В-четвертых,
язык развивается под влиянием предметной деятельности и традиций культуры общества, а мышление связано с овладением законами логики субъектом, с его познавательными способностями.

Поэтому овладение языком, грамматическими формами, лексикой является предпосылкой для формирования мышления. Не случайно известный отечественный психолог Л.С. Выготский подчеркивал, что мысль никогда не равна прямому значению слова, однако она и невозможна без слов. Язык и мышление, находясь в таком противоречивом единстве, оказывают друг на друга взаимное влияние. С одной стороны: мышление представляет содержательную основу для языка, для речевых выражений; мышление контролирует использование языковых средств в речевой деятельности, саму речевую деятельность, управляет использованием языка в коммуникации; в своих формах мышление обеспечивает освоение и наращивание знания языка и опыта его употребления; мышление определяет уровень языковой культуры; обогащение мышления ведет к обогащению языка.

С другой стороны: язык является средством формирования и формулирования мысли во внутренней речи; язык выступает по отношению к мышлению в качестве основного средства вызова мысли у партнера, ее выражения во внешней речи, тем самым делая мысль доступной для других людей; язык представляет собой средство мышления для моделирования мысли; язык представляет мышлению возможность управлять мыслью, так как оформляет мысль, придает ей форму, в которой мысль легче обрабатывать, перестраивать, развивать; язык по отношению к мышлению выступает как средство воздействия на действительность, средство прямого, а чаще всего косвенного преобразования действительности через практическую деятельность людей, управляемую мышлением с помощью языка; язык выступает в качестве средства тренировки, оттачивания, совершенствования мышления.

Таким образом, соотношение языка и мышления разнообразно и существенно. Главное в этом соотношении: как для мышления необходим язык, таки для языка необходимо мышление.

Проблема языка и мышления — одна из древнейших в философии. Уже античные философы Платон, Аристотель, стоики задумывались о сущности языка, его отношении к мышлению и внешнему миру. Еще более остро эта проблема стоит в современной философии, считающей язык универсальной формой существования культуры и важнейшим предметом исследования. В качестве примера, иллюстрирующего пристальный интерес к рассматриваемой проблеме может служить современный структурализм и постструктурализм в рамках которых получил распространение языковый редукционизм (от слова «редукция» — сведение), толкующий социальную реальность, знание, психику человека по аналогии со структурой языка.

В современной философии существуют два подхода в понимании взаимоотношения языка и мышления.

Один из них утверждает, что мыслительный процесс может протекать только на основе языка. Основные аргументы: мысль появляется на базе слова и может существовать только на основе языка; материальной оболочкой мысли является звуковой комплекс, поскольку он представляет языковую материю. Получается, что мысль возникает одновременно с внутренней речью и существует одновременно с ней.

Другая позиция пытается доказать несостоятельность «вербальной теории» как с лингвистической, так и с психологической точки зрения.

Ее сторонники, прежде всего, обращают внимание на наличие целого ряда видов мышления: наглядно-действенного, наглядно-образного, визуального, вербального. Причем мышление понимается как идеальный образ мира в отличие от языка как материальной системы.

В случае отождествления мышления с внутренней речью имеется в виду лишь вербальное мышление. А оно далеко не исчерпывает все его многообразие. С другой стороны, речь не является лишь воплощением звуковой речи, она может иметь и жестовый характер.

Эта проблема была достаточно глубоко исследована на примере характера мышления слепоглухонемых. Один из исследователей этого процесса С. Сироткин, описывая путь освоения слова слепоглухонемым ребенком, отмечает, что и слово, и знаковый жест одинаково не воспроизводят реальность, а лишь замещают ее собой, принимая на себя функции и свойства реальности. Такой ребенок может овладеть языком, если у него уже сформирована система образного отражения окружающего мира.

Итак, образное отражение реальности как особая форма мыслительной деятельности относительно самостоятельна и предшествует вербальному выражению в языке.

Это говорит о том, что реальная мысль никогда не сводится к оперированию символами, а всегда предполагает оперирование образами предметов и действий. Человек может мыслить телодвижениями, музыкальными звуками и мелодиями, жестами и мимикой. Соответственно возможно говорить и о разных языках: языке тела, жеста, музыки; вербальных и невербальных компонентах общения.

Связь между языком и мышлением никто не отрицает. Весь вопрос заключается в том, какова эта связь?

Если под мышлением в самом широком смысле слова понимать свернутые, перенесенные во внутренний план, социальные действия, а язык рассматривать как знаково-символическое выражение этих действий, то встает проблема так называемой лингвистической относительности, единства, но не тождественности языка и мышления.

Один из исследователей данной проблемы предлагает различать две особенности мышления: 1) мышление, осуществляемое в чисто понятийной форме, по логическим категориям, обладающее универсальными, общечеловеческими свойствами, не зависимыми от конкретного языка; 2) и мышление, осуществляемое средствами конкретного национального языка.

Американские лингвисты Сепир и Уорф выдвинули концепцию лингвистической относительности. Не различая двух, указанных выше, уровней мышления, они стали рассматривать язык не просто как средство выражения и оформления мыслей, а как фактор, определяющий ход нашего мышления и его результаты.

Мы расчленяем, классифицируем и структурируем наблюдаемые нами явления так, как того требует лексика и грамматика нашего языка. Разные языки формируют разные картины мира (китаец не только говорит, но и мыслит не так, как англичанин). Различия между языками наиболее заметно проявляются в наличие в них лакун, безэквивалентнной лексики. Так, в русском языке к ней относятся такие слова как «гармонь», «сглазить», «соборность», «воскресник». В английском языке русскому слову «рука» соответствуют два слова «hand» и «arm».

Лакуны обусловлены различиями между культурами — это либо отсутствие в одной культуре реалий другой (множество слов для обозначения адвокатской профессии в английском языке и гораздо меньше в русском), либо то, что в одной культуре часто приходится различать нечто, что в другой неразличимо (в русском языке одно слово «берег», а в английском два, для обозначения берега реки и моря).

Различный генезис слов в различных языках исследовал П. Флоренский(1882-1943). В русском языке слово «истина» близко по значению к слову есть («естина»), в романских языках это слово происходит от латинского «veritas» со значениями «говорить», «почитать», «верить». По-гречески « истина» — «алетэйа», что буквально значит «несокрытость». Таким образом, в разных культурах на первый план выходят разные стороны истины.

Почти во всех языках существительные имеют грамматический род, который при переводе с языка на язык может не совпадать. Известно, что Крылов взял сюжет басни «Стрекоза и муравей» у Лафонтена. По-французски муравей — женского рода, поэтому его герои — легкомысленная цикада и практичная муравьиха. У Крылова же муравьиха превращается в муравья, а цикада в стрекозу. Так влияет язык на художественное мышление.

Влияние языка и его структуры на наше мышление, безусловно, велико, но содержание мыслей определяется не только структурой языка, но в большей степени той реальностью, которую язык обозначает.

Таким образом, ход размышлений выводит нас на проблему сущности языка, проблему знака и значения и соотношения языка и обозначаемой им реальности.

Язык, знаковая система, помогающая человеку оформлять свои мысли, служит средством получения знаний и коммуникации. Образы мысли, не оформленные языком, — трудно различимые побуждения, волевые импульсы могут быть переданы человеком с помощью жестов и мимики. Однако они не сравнимы по своей ценности с речью, формулирующей в слова чувства, переживания и замыслы человека. Язык — это целая система словесного выражения мыслей человека. «Язык — исторически сложившаяся система звуковых, словарных и грамматических средств, объективирующая работу мышления и являющаяся орудием общения, обмена мыслями и взаимного понимания людей в обществе. Литературный язык — высшая форма общенародного языка».

Речь — это способность человека осуществлять общение с другими людьми с помощью языка. Речь представляет собой психолингвистический процесс, устную форму существования человеческих языков, а также орудие мышления. Высказывая мысли в развернутой словесной форме, человек способствует росту мыслительной деятельности. Подбор слов и выражений, необходимых для передачи собственных мыслей, побуждает человека детально совершенствовать свою мысль. «Речь — способность говорить, выражать словами мысль; звучащий язык».

Постановка проблемы соотнесения языка и речи впервые была сформулирована немецким филологом Вильгельмом Гумбольдтом в конце XVIII века. Он различал язык — как орган, образующий мысль, а речь — как деятельность, как процесс. «Каждый индивид употребляет язык для выражения именно своей неповторимой самобытности»; язык же «есть средство преобразования субъективного в объективное», поэтому язык «следует рассматривать не как мертвый продукт, но как созидающий процесс».

Эти понятия разграничивали и другие языковеды. Наиболее развернутое понятие в XIX веке ввел швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр. Различия между языком и речью Соссюру казались несовместимыми. Язык в понимании Соссюра — это совокупность «означаемых» и «означающих» единиц (слов), реализация которых в речевой цепи составляет сущность речи. В своей работе «Курс общей лингвистики» Соссюр определял язык как систему знаков и правил их комбинирования, а речь — как использование этой системы в целях общения.

«Разделяя язык и речь, мы тем самым отделяем: 1) социальное от индивидуального; 2) существенное от побочного и более или менее случайного».

Мышление — психический процесс, представляющий собой сложную аналитическо-синтезирующую деятельность мозга. «Мышление — 1) отражение в сознании человека существенных свойств, причинных отношений и закономерных связей между объектами или явлениями; 2 — внутренний процесс создания суждений и умозаключений с использованием понятий».

Мышление имеет неразрывную связь с языком и речью, но эта связь достаточно сложная. Язык и мышление образуют целостность, которая состоит из двух основных факторов:

1) Генетический — определяющийся в том, что происхождение языка связано с возникновением мышления, и наоборот.

2) Функциональный — в котором мышление и язык в их современном состоянии являются таким единством, где они способствуют взаимодействию и развитию.

Язык воспринимается мышлением на уровне чувств и одновременно обеспечивает собственным мыслям человека реальное существование. Несформулированная для воспроизведения речью мысль недоступна для других людей. Язык участвует не только в воспроизведении мыслей, но и в их создании.

«Мышление состоит столько же в разложении объектов сознания на их элементы, сколько в соединении родственных между собой элементов в единство. Без анализа нет синтеза».

Исходя из исследований Л.C. Выготского, теоретический вопрос об отношении речи и мышления спорный и очень сложный. «Нельзя не признать решающего и исключительного значения процессов внутренней речи для развития мышления. Значение внутренней речи для всего нашего мышления так велико, что многие психологи даже отождествляют внутреннюю речь и мышление. С их точки зрения, мышление есть не что иное, как заторможенная, задержанная, беззвучная речь. Однако в психологии не выяснено ни то, каким образом происходит превращение внешней речи во внутреннюю, ни то, в каком примерно возрасте совершается это важнейшее изменение, как оно протекает, чем вызывается и какова вообще его генетическая характеристика».

Но мышление и язык не являются тождеством и не равны, являются в какой-то степени самостоятельными и обладают специфическими законами развития и функционирования. Следовательно, характер взаимоотношений мышления и языка может быть различным в зависимости от целей мыслительной деятельности в процессах получения знаний или общения. Существуют определенные различия между мышлением и языком:

1) В процессе человеческого представления и отражения понятий о мире, отношение между мышлением и языком не может быть отражено простым соответствием мыслительных и языковых структур. Мышление может осуществляться на разных языках, которые могут сильно отличаться.

2) Различие также существует в строении языка и мышления. Основными мыслительными формами являются понятия, суждения и умозаключения. А язык состоит из таких частей как: фонема, морфема, лексема, предложение (в речи), аллофон (звук) и другие.

3) «Мышление объективно отражает действительность в образах с разной степенью глубины и детализации, постепенно приближается к более полному охвату предметов и их определенности, к постижению сущности. Язык, в свою очередь, закрепляет полученное знание, он выделяет и подчеркивает в нем то, что ранее было сделано мышлением. Причем делает он это с помощью своих, специально выработанных для этого средств, в результате чего в формах языка достигается адекватное воспроизведение характеристик предметной действительности».

4) Язык — развивающееся явление, совершенствование которого зависит от географического местоположения, а также культуры общества. А мышление связано с освоением понятий и законами логики, а также со стремлением к познанию конкретного человека.

Пребывая в таком парадоксальном единстве, мышление и язык оказывают взаимное влияние друг на друга. Влияние мышления на язык происходит таким образом:

1) Мышление обеспечивает содержательную основу языку.

2) Мышление осуществляет контроль за использование в речевой деятельности языковых средств, контролирует саму речевую деятельность, управляет возможностью и способами коммуникации.

3) Мышление делает возможным освоение и пополнение знаний, которые закрепляются в языке.

4) Уровень языковой культуры человека определяется мышлением, а также возможность обогащения.

В свою очередь язык влияет на мышление таким образом:

1) Язык — средство формирования понятий, т.е. единиц мысли во внутренней речи.

2) Мысли одного человека становится доступными для других в том случае, когда язык выступает основным средством вызова различных мыслей у субъекта, т.е. является для мышления своеобразным рычагом.

3) Язык дает возможность управлять человеку мыслями, так как придает мыслям конкретные формы. Являясь средством для моделирования мыслей, работы с мыслями, а также средством для воспроизведения и анализа происходящего вокруг.

4) Язык также является средством для совершенствования мышления, для его тренировки. Читая книги, применяя языковое восприятие, человек обогащает свое мышление.

5) «Язык по отношению к мышлению выступает средством воздействия на действительность, средством прямого, а чаще всего — косвенного преобразования действительности через практическую деятельность людей, управляемую мышлением с помощью языка (опредмечивание и распредмечивание, объективация и субъективация мышления)».

Изучая вопрос взаимосвязи и зависимости мышления и речи, возникает другой вопрос, возможен ли мыслительный процесс вне использования языка?

Множество научных деятелей полагают, что мысль не может существовать без языка, таким образом отождествляя мышление и язык. Например, древние греки использовали для обозначения слова, речи, а также для обозначения мысли и разума — всего одно слово «logos». И разделять эти понятия начали гораздо позже. Немецкий лингвист, один из основоположников общего языкознания как науки, В. Гумбольдт, считал, что язык является органом, формирующим мысли. «Язык народа — его дух, дух народа — его язык» — так он развивал свой тезис. Швейцарский лингвист Ф.де Соссюр (1857-1913), в поддержку отождествления мышления и языка высказал образное сравнение: «Язык — лист бумаги, мысль — его лицевая сторона, а звук оборотная. Нельзя разрезать лицевую сторону, не разрезав оборотную. Так и в языке нельзя отделить ни мысль от звука, ни звук от мысли. Этого можно достичь лишь путем абстракции». Л. Блумфилд — американский лингвист утверждал, что мышление — это разговор с самим собой.

Но есть ученые, придерживающиеся иного мнения — противоположного, считающие, что мышление вполне возможно без словесного выражения (в особенности это касается мышления, проявляющегося в искусстве). Н. Винер, Ф. Гальтон, А. Эйнштейн и другие ученые умы мира признавались, что использовали в процессе мышления не слова и не математические знаки, а образы, ассоциации, но уже после формулировали слова.

Композиторы, художники, актеры могут мыслить и создавать, не используя словесный язык. Р.О. Якобсон объясняет это тем, что мысль может использовать не только речевые знаки, но более гибкие (образы, чувства).

Многие исследователи считают, что мысль опережает речь. У человека существует чёткое представление о том, что он собирается сказать, то есть план предложения формулируется не на базе слов. Фрагментарность и свернутость редуцированной речи — следствие преобладания в этот момент в мышлении несловесных форм.

Обе точки зрения имеют все основания для своего существования и оставляют вопрос тождественности мысли и языка открытым.

Логика является важнейшим фактором в формировании мышления и речи. Логика — наука о закономерности мышления, также о правильности мышления в языковой форме. Аристотель полагал, что в основе грамматики лежит логика, в греческом языке Logos — одновременно означает разум, мышление, речь и слово. A. Арно и К. Лансло — французские ученые XVII века — полагали, что целью языкознания является изучение логических принципов в языках и что логические и языковые категории тождественны. (“Всеобщая рациональная грамматика” 1660 г.) В основе логики лежит суждение — форма мышления, в которой что-либо утверждается или отрицается. Субъект есть то, о чем что-либо высказывается, а предикат — то, что высказывается о субъекте. Остатки суждений о том, что язык должен быть подчинен логике, сохранились в грамматической терминологии западноевропейских языков (напр., для слов, обозначающих подлежащее и сказуемое, применяются логические термины субъект (анг. subject, нем. Subjekt, фр. sujet) и предикат (анг. predicate, нем. Prдdikat, фр. prйdicat).

Но почти все современные лингвисты придерживаются противоположной точки зрения — грамматические и логические категории не совпадают, так как: во-первых, грамматических категорий значительно больше, чем логических; во-вторых, схожие языковые и логические категории часто не совпадают по содержанию (в особенности категория времени), а вопросительные предложения вообще не выражают суждения.

Безусловно, мышление человека не строго подчинено логике, ведь в нём также отражается характер человека, его желания, чувства и эмоции. Логика скорее стремится освободить язык от эмоций, а язык, наоборот, включает их (модальность). Следовательно, логика гораздо проще, чем язык.

Мышление и язык у Гегеля

Э.В. Ильенков

Мышление и язык у Гегеля

«Доклады Х Международного гегелевского конгресса»
(Москва, 26-31 августа 1974). Выпуск IV.
Москва, 1974, с. 69-81

Очевидно, что поскольку мышление понимается Гегелем не как одна
из субъективно-психических способностей человека, а как идеальная структура мироздания,
оно реализовано и реализуется отнюдь не только в языке, и не только в языке обретает
свое непосредственное — внешнее — существование.

Столь же очевидно, что когда речь идет о процессе самопознания,
осуществляемом абсолютным мышлением в лице человека, именно язык оказывается
той привилегированной формой внешнего проявления, в которой этот процесс и начинается,
и заканчивается. Именно в языке мышление окончательно возвращается к самому себе
из всех циклов своих отчуждений, вновь обретая тот свой первоначальный облик,
который оно имело до своего грехопадения, до сотворения природы и какого бы то
ни было конечного духа. Эмпирически это в-себе-и-для-себя существующее мышление
предстает в образе «Науки логики», или, точнее, в образе читателя, адекватно
понимающего это литературное произведение. Абсолютное знание открывается мышлению,
которое тем самым становится абсолютным мышлением, как система значений слов,
образующих в своей связи непосредственное выражение универсальной структуры мироздания,
его идеальную схему.

Этот аспект гегелевской философии оказался весьма живучим; родственные
ему мотивы очень нетрудно усмотреть в таких далеко расходящихся между собой в
остальном концепциях, как экзистенциалистская «герменевтика», с одной стороны,
и структурализм Леви-Стросса, с другой, полупоэтическая интуиция Гуссерля или
педантически-формальный анализ Витгенштейна и его последователей — все они характеризуются
стремлением выявить изначальные структуры мышления в языке и через язык, через
то или иное [69] исследование вербальных экспликаций духовной деятельности, будь
то «научные» системы или мифы, философские произведения или массивы «естественного языка».

Это обстоятельство и заставляет несколько более внимательно
всмотреться в гегелевское понимание взаимоотношений между мышлением и языком,
как в понимание, не утратившее за истекшие 150 лет своей теоретической актуальности.

Прежде всего Гегель нигде не изложил систематически своего понимания
этой темы, и его концепцию приходится реконструировать, выявляя при этом некоторые
прямо не эксплицированные предпосылки. Тем не менее картина получается достаточно
однозначная. Несомненно, что язык интересует Гегеля не сам по себе, а прежде
всего (и может быть, даже исключительно) как форма обнаружения мышления, или
как мышление, еще не возвратившееся к себе из своих отчуждений, из своего инобытия.
Но в этом отношении Гегель абсолютно прав — ведь он не лингвист, а Логик. А в
логике язык иначе рассматривать и нельзя, не покидая почву логики.

Несомненно и то, что язык предполагается Гегелем гораздо чаще,
нежели о нем говорится прямо, он образует ту незримую стихию, в которой разыгрывается
история сознания и самосознания, и Логика начинается в той точке, где вся эта
история уже «снята» в языке, представлена в нем, присвоена и в то же время отчуждена
в его формах. Логика поэтому имеет своей непосредственной предпосылкой и материалом
анализа не историю своего собственного воплощения, а высказанную историю, уже
«оречевленную» деятельность разума, Мышления с большой буквы.

Это обстоятельство и создает основу для «герменевтической» интерпретации
гегелевской диалектики, согласно которой не Мышление осознает себя в языке, а,
наоборот, Язык обретает в Логике осознание своих абстрактных схем, [70] и Логика
оказывается всего-навсего выражением одного из аспектов Языка, как изначальной
и беспредпосылочной реальности, «действительности» духа. При такой интерпретации
все логические категории, выстроенные Гегелем в систематизированный ряд, утрачивают
само собой понятно, значение объективно-универсальных определений действительности,
постигаемой духом, и толкуются исключительно как «значения слов», составляющих
узловые пункты структуры языка — и только языка. Не «логические» категории тем
самым «отлагаются» в структурах языка, в его грамматическом и семантическом строе,
а, наоборот, формы языка обретают свое схоластическое выражение под условным
(и путающим) названием «логических» форм.

Гегелевская диалектика и ассимилируется этим пониманием как извращенно-перевернутое
изображение этого изначального, «подлинного» взаимоотношения между языком и «мышлением»,
«интеллектом», а язык становится последним, самым глубоким основанием всякого
научно-теоретического изображения действительности, как естественно-природной,
так и общественно-исторической.

В этом пункте экзистенциалистская философия прямо протягивает руку
союза неопозитивистскому формализму.

И надо признать, что Гегель основание и поводы для такой интерпретации
его диалектики действительно дает. Но тем более важно четко выявить в самом фундаменте
гегелевского понимания взаимоотношений между языком и мышлением некоторые прямо
не эксплицированные им самим аксиомы, — но не для того, чтобы их принять, а для
того, чтобы подвергнуть их действительному критическому анализу и пересмотру.

Эта аксиома, достаточно четко прослеживаемая в тексте Иенской реальной
философии», состоит в том, что язык (как речь, как высказывание) рассматривается
как первая, и по существу и по времени, форма «наличного бытия» [71] («обнаружения»)
духа, его «логического строя». Применительно к земному воплощению абсолютного
духа Гегель целиком принимает тезис «В начале было слово». Именно в слове и через
слово дух пробуждается к сознательной жизни, полагая сам себя как «предмет»,
объективируя свою собственную творческую силу как «Namengebende Kraft», выступая
как «царство имен», в котором затем обнаруживается «порядок». Этот «порядок»
впоследствии и оказывается логическим порядком, т.е. закономерной связью имен,
слов. Логический строй духа, таким образом, обнаруживается для самого духа прежде
всего как грамматический строй языка, и … «изучение грамматики … составляет
начало логического образования» (речи директора гимназии), а «это занятие можно
считать изучением элементарной философии» (там же). Именно в виде «правил соединения
слов» перед духом предстает логическая природа духа, всеобщее как таковое, как
сила, которой подчиняется «особенное». Такое понимание отношения между логикой
и грамматикой можно проследить во всех произведениях Гегеля — оно оставалось
для него аксиомой до конца. «Формы мысли выявляются и отлагаются прежде всего
в человеческом языке» 1, — повторяет
он в «Большой Логике» как истину, не нуждающуюся в каком-либо специальном доказательстве.
И действительно, эта «истина» проходит, как сквозная нить, и через «Феноменологию
духа», и через «Философию истории», и через «Философию права», и через «Логику»
– язык везде образует стихию, в которой совершается история обретения духом самосознания,
от первых его проблесков до завершенного самоотчета в Логике, в «понимающим прочтении»
логического трактата.

Это так, и поэтому Гегеля очень нетрудно, не совершая никаких видимых
насилий над текстами, истолковать как предтечу «герменевтики», что и проделывают,
например, Г.Г. Гадамер и И. Симон. [72]

Однако такое толкование связано с весьма ощутимыми потерями в понимании
подлинного Гегеля, с отсечением как раз тех моментов в его концепции, которые
ведут, в перспективе, разумеется, к материализму, к материалистическому пониманию
его диалектики. Всмотримся в его концепцию несколько внимательнее, насколько,
разумеется, то позволяют рамки доклада.

Прежде всего от «герменевтической» интерпретации гегелевской логики
ускользает то обстоятельство, что язык ни в коем случае не является для Гегеля
единственной формой объективации мышления.

Речь (или деятельность в стихии языка) представляет собою лишь
одну из форм внешнего проявления мышления с его логическим строем; другую, не
менее (а в известном смысле и более) важную форму самоосуществления духа Гегель
видит в деятельности человеческой души, созидающей «внешнюю», чувственно-предметную
действительность человеческой культуры. «Рука и в особенности кисть руки человека
… есть нечто только ему свойственное, ни одно животное не имеет такого подвижного
орудия деятельности, направленного вовне. Рука человека, это орудие орудий, способна
служить выражением бесконечного множества проявлений воли» 2.
«Наряду с органом речи рука больше, чем что бы то ни было, служит человеку для
проявления и воплощения себя… О ней можно сказать, что она есть то, что человек
делает, ибо в ней, как в деятельном органе своего самоосуществления, человек
наличествует как одушевляющее начало, и так как он первоначально является своей
собственной судьбой, то стало быть, рука выразит это “в себе”» 3.
И выразит даже более адекватно, нежели язык (die Zunge) [74], нежели орган речи,
поскольку о действительном мышлении человека гораздо вернее судить по его поступкам,
нежели по его речам о них, по тому, что он делает, нежели по тому, что он говорит.

Это не мимоходом брошенное замечание, а принципиально важный момент
всей гегелевской концепции мышления и логики, и показательно, что свой анализ
форм «внешнего проявления» духа в мире Гегель завершает такой сентенцией:

«Человека в гораздо меньшей степени можно узнать по его внешнему
облику, чем по его поступкам. Даже язык подвержен судьбе одинаково служить как
сокрытию, так и обнаружению человеческих мыслей» 4.

Рука, таким образом, обнаруживает то, что скрывает язык, то, что
язык не обнаруживает, или обнаруживает неадекватно. Потому-то практический акт,
или мышление в форме воли, и входит в гегелевскую Логику не только как «внешняя
реализация» ранее совершившегося теоретического акта духа, но и как своеобразный
фильтр, сквозь который просачивается лишь то, что было в этом духе объективного,
а чисто-субъективное в нем застревает, не проходит сквозь него.

Поэтому-то действительным мышлением Гегель и называет лишь ту деятельность
духа, которая осуществляется не только в словах, но и в делах человеческих. Поэтому-то
логическая форма и выражает у него суть речи и дела, не только «Sage», но и «Sache»,
составляя общую схему протекания деятельности человека вообще, в каком бы материале
та специально ни воплощалась, будь то слово, будь то вещи в их грубо-материальном смысле.

В этом — несомненная материалистическая тенденция [74] диалектической
концепции Гегеля, благодаря наличию которой гегелевская диалектика и смогла послужить
непосредственной отправной точкой развития диалектики Маркса и Энгельса.

Согласно Гегелю, «вещи» через целенаправленную деятельность человека
включаются в логический процесс, и чувственно-предметная деятельность, т.е. практика,
рассматривается тут как фаза протекания логического процесса. Притом та фаза
его протекания, которая «снимает» односторонность чисто-теоретического отношения
человека к миру и даже оказывается критерием теоретической истины.

Таким образом, совокупное развитие духа и истолковывается Гегелем
как возвратно-поступательный процесс, как серия циклов, каждый из которых замыкается
на себя именно в той точке, в которой он берет начало из предыдущего цикла, и
одновременно полагает начало циклу следующему (известный гегелевский образ бесконечности
– спираль, круг кругов).

Цикл чисто-теоретического движения, завершив свой оборот внутри
себя, в точке возврата к своему началу открывает движение по следующему уже предметно-практическому
циклу, а тот, завершившись, вновь приводит к той же точке. Картина получается
такая: [75]

Это чередование «теоретических» и «практических» акций духа, взаимно
«снимающих» односторонность друг друга, и выступает непосредственно как чередование
языковых и вещественных объективаций логической деятельности. Поэтому слова и
дела, речи и поступки, вообще говоря, и сопоставимы, как две метаморфозы одного
и того же, как два атрибута одной и той же субстанции.

Совершенно верно, «теоретическое» сознание, непосредственно объективирующее
себя в слове, в гегелевской системе изображения духа выступает как первая и изначальная
форма обнаружения абсолютной идеи, т.е. логически структурированного самосознания.

Орудие же труда — каменный топор, кресало или плуг, а затем и продукты,
производимые с помощью этих орудий (хлеб, дом, храм и т.д. и т.п.) — в этом изображении
оказывается второй, вторичной метаморфозой предметного бытия духа, уже
до этого достаточно хорошо осознавшего себя в слове, уже «проговорившего» свое
содержание.

Нам кажется, что именно эта ложная перевернутая последовательность
и обязывает Гегеля (и одновременно позволяет ему это сделать) к принятию наиболее
произвольной предпосылки всей его философии, к допущению «чистого духа», до поры
до времени никак себя предметно не обнаруживающего. К допущению, из которого
затем уже совершенно естественно разворачивается вся его абсолютно-идеалистическая
концепция и истории человечества, и его мышления.

Именно потому, что язык (die Sprache) взят Гегелем за отправную
точку истории земного воплощения идеи (т.е. мистифицированной им логической структуры
человеческого самосознания), а чувственно-предметная деятельность общественного
человека, мир вещей, созданных и воссоздаваемых трудом, истолкован как обусловленная
языком форма «объективации» творческих потенций духа, в рамках гегелевской философии
и невозможно поставить, а не только решить вопрос о возникновении человеческого [76]
духа, человеческого мышления.

Вопрос с самого начала ставится не о возникновении, а лишь о пробуждении.
В человеке «дух» не возникает, а лишь просыпается к сознанию, к осознанию того,
что уже заранее в нем содержится как логический инстинкт, как бессознательное
устремление, как интенция. Чувственно-предметная деятельность может лишь корректировать
понимание тех логических схематизмов, в рамках которых была осуществлена чисто-теоретическая
деятельность, т.е. деятельность в языке.

«Герменевтическая» интерпретация гегелевской философии, некритически
принимающая эту исходную аксиому Гегеля, поэтому и не может выбраться из ряда
теоретических тупиков в понимании природы человеческого мышления, и на самом
деле лишь усугубляет мистицизм ортодоксально-гегельянского понимания проблемы,
поскольку тщательно отсекает все тенденции, выводящие за пределы идеализма.

Представителя герменевтики кажется, что они нашли реалистический
способ интерпретации гегелевской «абсолютной идеи», поскольку увидели ее реальный
прообраз в такой культурно-исторической реалии, как «язык». Но на деле-то языку
присвоены тут все мистические атрибуты гегелевского «бога», и язык благополучно
превращен в мистически-непостижимую основу всего человеческого «бытия», всей
человеческой истории.

Но одновременно представители герменевтики очередной раз обнаружили
ахиллесову пяту всякого идеализма, его неумение и нежелание ясно поставить вопрос
о тайне возникновения человеческого духа, реальной способности человека мыслить.

Лишь материалистическая интерпретация гениальных завоеваний гегелевской
диалектики позволила остро и четко сформулировать этот вопрос, как впервые возникает?
– не «просыпается», а именно впервые возникает мышление, способность мыслить,
а затем и решить этот вопрос. Вопрос, [77] от которого любая разновидность идеализма
тем или иным способом уходит, старается уйти, постулировав «мышление» как «беспредпосылочную»
реальность, как деятельность, порождающую из самой себя все формы своего внешнего
обнаружения, в том числе и язык.

Особенно важно подчеркнуть то обстоятельство, что марксовская интерпретация
гегелевской Логики бережно сохранила в своем составе все действительно реалистические
тенденции ее, отсекая лишь явно мистические положения.

Схема Гегеля была решительно перевернута Марксом в самой ее основе.
Если для Гегеля (и для некритически примкнувшей к нему хайдеггеровской «герменевтики»)
первой формой наличного бытия духа является язык (речь), а орудие преобразования
внешней природы, орудие труда «выводится» из деятельности уже осознавшего себя
в языке «духа», то у Маркса последовательность оказывается как раз обратной.
Материнским лоном «духа» и «мышления» выступает тут материальная чувственно-предметная
деятельность человека. Деятельность, обретающая свое «первое» наличное бытие
в орудии труда и продукте, с помощью этого орудия произведенного — в сохе и хлебе,
а не в слове «соха» и «хлеб». Не в артикулированных колебаниях воздуха, а в изменении
куда более неподатливого материала — дерева, бронзы, земли, камня.

Мышление, как специфически-человеческая способность, и возникает
впервые (а вовсе не «проявляется», вовсе не «выражает себя») именно как деятельная
функция, как способ действия вполне материального органа. И этим «органом» является
система мозг–рука. А не «мозг–язык». (Das Hirn — die Hand, nicht “das Hirn –
die Zunge”.)

В деятельности руки, сообразующейся с предметом своей работы, мышление
как раз и имеет свою непосредственную действительность, а не «внешнюю форму выражения»
этой действительности. [78]

Ибо, как хорошо понимал уже Гегель, «…внутреннее, поскольку оно
есть в органе, есть сама деятельность» (das Innere, insofern es in dem Organe
ist, ist es die Tätigkeit selbst), и потому «работающая рука … дает …
не только выражение внутреннего, но и его само непосредственно» (die arbeitende
Hand … gibt … nicht nur einen Ausdruck des Innern, sondern es selbst unmittelbar) 5.

Мышление в его изначально-фундаментальной и простой форме и есть
не что иное, как деятельность в предмете и с предметом. А не деятельность
в слове и со словом, которая может и должна рассматриваться уже как
выражение
этой фундаментальной деятельности, «Мышления», а не как эта деятельность
сама, не в качестве мышления как такового.

Слово действительно рождается как «посредник», как внешнее средство
осуществления мышления и как его продукт, как продукт рассудка, как нечто
производное от него. Слово (язык) поэтому предполагает мышление, но никак
не предполагается им, хотя, разумеется, высшие, развитые формы мышления всегда
уже опосредуются словом — не могут быть поняты без его опосредствования.

Здесь получается та же картина, что и в развитии товарных отношений,
в развитии формы стоимости; деньги действительно рождаются как посредник «кругооборотов»
прямого товарного обмена, нов итоге превращаются из «посредника» в своего рода
«энтелехию», в цель и начала циклически-возвращающегося к себе процесса, а далее
и в «самовозрастающую субстанцию-субъект» 6,
создавая систему иллюзий товарного фетишизма. Почвой для иллюзий и тут оказывается
циклический характер движения. Цикл Д — Т — Д — Т… на поверхности развитого
товарно-денежного обращения воспринимается скорее как ряд циклов, каждый раз
начинающихся с Денег и в Деньги же возвращающихся (Д — Т — Д*). Товарное тело
тут начинает выглядеть как мимолетная [79] метаморфоза Денег — капитала в денежной форме.

То же самое происходит и со Словом в спиралях развития человеческой
деятельности. Знание, в его словесно зафиксированной форме составляющее как бы
«постоянный капитал», начинает представляться и «началом» и «концом» всего процесса
обмена веществ между человеком и природой, а непосредственный процесс труда («работа
руки») — лишь мимолетной метаморфозой («воплощением» или «отчуждением») Слова.

В итоге именно орган работы теоретика (язык — die Zunge) и выступает
как «господин», управляющий деятельностью руки, своего «раба», в то время как
генетически и по существу дело обстоит как раз наоборот.

Понимание этого обстоятельства было добыто для человечества именно
Марксом, и именно в ходе критической переработки гегелевской схемы, представившей
перевернутую последовательность двух «форм выражения мышления» (слóва и
дéла), как «естественную». Маркс тем самым положил конец иллюзиям лингвистического
фетишизма
 — подобно тому, как в области политэкономии он разоблачил фетишизм товарный.

Человеческое мышление рождается (а не просыпается) в горниле
предметно-практической жизнедеятельности общественного человека, и в этом процессе
возникает как его «посредник» — Слово, Язык.

Язык и остается, несмотря на все иллюзии, порождаемые особой ролью
Слова, лишь посредником и внешней формой, за которой кроется на самом деле процесс
реальной (материальной) жизнедеятельности общественного человека. И любой анализ
«языка», не проникающий до этой его реальной основы, остается некритическим описанием
феноменов, разыгрывающихся на лингвистической поверхности общественного сознания,
лишь систематизированным выражением иллюзий.

И единственным путем освобождения от этих иллюзий [80] был и остается
путь критически-материалистического преобразования гегелевской схемы развития
мышления, проделанный Карлом Марксом.

Герменевтика же, как и неопозитивизм, в свете материалистического
понимания Логики выглядит как совершенно некритическое воспроизведение «отчужденной»
формы мышления, как мнимое преодоление отчуждения в рамках самого отчуждения. [81]


Гегель Г.В.Ф. Сочинения, т. V, с. 6.
2 Там же, т. III, с. 196.
3 Там же, т. IV, с. 168.
4 Там же, т. III, с. 199.
5 Phänomenologie des Geistes, S. 229.
6 См. Маркс К. Капитал, т. 1, с. 106 и далее.

Логика и грамматика | Философский штурм

Систематизация и связи

Вопрос к форуму:

Можно ли считать логику «общей грамматикой»? Да, нет и почему.

 

Объясню свой вопрос. Сам думаю над ним, и иногда отвечаю то «да», то «нет». Логика описывает правила мышления. Грамматика описывает правила речи. Существует огромное множество языков. У каждого языка своя грамматика. Однако грамматический строй различных языков может быть сходным. Во многих языках существуют такие грамматические категории, как число, род, падеж, части речи и т.д. Известно, например, что когда Аристотель перечислил свои 10 категорий, он опирался на анализ греческого языка. Мышление многими понимается как «внутренняя речь», во всяком случае, мыслим мы словами. Так чем тогда логика принципиально отличается от грамматики? Правила логики являются общими правилами, которые справедливы для любого языка. Логика описывает язык вообще — правила оперирования словами, на каком бы языке вы не разговаривали. К этим общим правилам присоединяются частные правила, которые и образуют грамматику отдельного языка. Логичный значит грамотный. 

Вообще, весь вопрос сводится к отношению мышления и речи. Если мыслить — это оперировать словами, то говорить — это ведь тоже оперировать словами. И тогда говорить и мыслить, в принципе, одно и то же, стало быть, логика и грамматика — это одно и то же. Но, может быть, есть какая-то принципиальная разница между мышлением и речью? Возьмем закон противоречия. Если я говорю, например, «круглый квадрат» или «белая чернота» и т.д., все эти выражения противоречивы. Закон противоречия запрещает подобные выражения постольку, поскольку предмет их невозможно представить. Как можно мыслить «круглый квадрат»? Противоречие есть немыслимое, ведь если бы можно было бы мыслить противоречивое, то зачем тогда его запрещать? Данный закон, таким образом, является некоторым ограничением для речи. Противоречие существует не в мысли, а в речи. Мысль ограничивает речь данным законом. Тем не менее, я убежден, что законы логики имеют отношение только к вербальному мышлению.

Оценка связи между языком и логикой

Человек — существо мыслящее и говорящее. Человек отличается от других существ тем, что является говорящим и мыслящим существом. Человек экспортирует свои эмоции, мысли, опыт, знания и навыки через язык. Люди могут использовать язык для общения между собой, пока они существуют. Важно использовать язык правильно, правильно и последовательно во время общения.Поэтому люди должны правильно и последовательно использовать язык, делясь своими мыслями между собой. Кроме того, логика необходима для того, чтобы совместное мышление было последовательным.

Человеку необходимы язык и логика, чтобы здраво мыслить, делать точные и точные суждения и использовать верные и последовательные аргументы. Язык, являющийся важнейшим знаком и средством человека и цивилизации, позволяет людям выражать свои чувства, мысли и желания, а также поддерживать свою жизнь.Язык, являющийся носителем мысли или смысла, необходим для передачи мысли. Когда известна логика, играющая важную роль в правильности и непротиворечивости мысли, можно сказать, что можно отличить истину от ложного и недействительного, а также постижение смысла от ложного. Предметом логики является логическое мышление. Поэтому логика определяется как «знание правил правильного мышления». Общим знаменателем логики и языка является «мышление».Потому что и логика, и язык тесно связаны с «мышлением». Учитывая связь языка с мышлением и связь мысли с логикой, логика также тесно связана с языком.

Логика – средство правильного мышления. Язык — это одежда мысли. По сути, мысль формирует язык или формирует язык. Мысли должны быть выражены в языке, потому что, если мы не будем выражать свои мысли в языке, мы не сможем их логически проанализировать.Рассуждение – это форма мышления. Рассуждение должно быть выражено языком и иметь форму аргумента. Аргументы также составляют предмет логики. Можно сказать, что логика на самом деле является внешним процессом, продолжающимся мыслью и имеющим возможность выражаться через язык. Когда говорится о логике, считается, что язык выражается мыслью. По этой причине язык, мышление и логика имеют между собой строгую и тесную связь.

Благодаря логике акт мышления является здоровым, здравым (с точки зрения знаний), последовательным и точным.Правильная мысль, регулируемая правилами логики, ошибается, когда правил логики нет. Следовательно, если здравая мысль возникла благодаря логике, то возможность звукового языка увеличилась.

Одна из причин, почему мы можем легко говорить о существовании тесной связи между языком и логикой, заключается в следующем: Грамматика дает правила правильной речи и правильного логического мышления. Что язык относится к словам, так это отношения между логикой и понятиями. Однако логика относится к законам мышления всего человечества, в то время как она содержит правила о языке грамматической нации.Логика, защищающая наш разум от ошибок, находит место для выражения через язык. Мысли и понятия, которые квалифицируются как правильные или неправильные, возникают посредством языка. Следовательно, чтобы определить логическую обоснованность любого рассуждения, оно должно быть выражено посредством языка и обрело аргументированную форму. Итак, логика имеет дело с аргументами, которые являются лингвистическим выражением рассуждений. Следовательно, логика, имеющая дело с аргументами, имеет связь и отношение, не порывающие с языком.

Логика означает внутреннюю речь и внешнюю речь. Внутренняя речь есть умонастроение мыслимых смыслов. Логика делает внешнюю речь безошибочной после закрепления фазы внутренней речи. Иностранная речь имеет место в языке. Язык может измениться от очень значимого до единственного значения с помощью правил логики. Короче говоря, мы можем сказать, что внутренняя речь — это логика, а внешняя речь — это язык, созданный с помощью логических правил. По этой причине язык и логика принадлежат одному целому.

Человек, стремящийся мыслить логически, выносить правильные суждения и использовать веские аргументы, в первую очередь нуждается в разуме, логике и языке. Поэтому логика и язык играют важную роль в здоровом общении. По этой причине для общения необходимы логика и язык. Следовательно, язык и логика должны быть вместе. В данном случае это показывает нам, что связь между языком и логикой всегда должна быть прочной.

Короче говоря, люди, которые используют язык во всех сферах жизни, должны также использовать логику.Потому что, если человек не действует в соответствии с правилами логики, человеческий разум неизбежно впадает в ошибку. По этой причине логика важна наряду с языком в жизни людей, часто находящихся в общении. Потому что логика без языка и язык без логики ничтожны. Поэтому невозможно мыслить «язык» без «логики» и «логику» без «языка».

Логика и язык

Результаты обучения

К концу этого модуля вы должны:

  • узнай больше о своем учителе, одноклассниках и курсе
  • уметь объяснять три вида правды
  • понять, как присвоить значение истинности
  • знать разницу между истинным, действительным и достоверным
  • иметь базовое понимание 14 логических понятий

Знакомство

Занятие 1: Ваш наставник

Прослушайте это введение, чтобы узнать немного о своем учителе и о том, как с ним связаться.

Занятие 2: Ваш курс

Прочтите официальную программу университетских курсов, чтобы узнать, какой процент оценок присуждается за участие, контрольные работы и итоговую оценку.

Активное участие определяется (мной) как отправка заданий или выполнение поставленных задач через систему управления обучением (ELMS). Каждое задание или задание оценивается либо ноль, либо 100%. Этот смайлик используется, чтобы напомнить вам об этом.Викторины проводятся либо онлайн, либо в прямом эфире. Есть викторины на аргументы и заблуждения. Окончательная оценка включает викторину на время и критический анализ текста.

Задание 3: Ваши одноклассники

Представьтесь своим одноклассникам. Укажите предпочитаемое имя, что-то, в чем вы разбираетесь (программирование, игры, математика?), и расскажите, почему вы выбрали этот курс. Если ваш курс полностью онлайн, воспользуйтесь форумом ELMS.

Логическое мышление

Цель этого раздела — помочь вам создать основу для того, что мы будем изучать, и присвоить первоначальные значения некоторым ключевым словам.В ходе курса мы разъясним эти значения.

Занятие 4: Мышление

Подумайте над своими ответами на эти вопросы. Если есть возможность, обсудите свои ответы с одноклассником, другом или даже незнакомцем!

  1. Что значит логическое мышление?
  2. Можете ли вы определить, когда что-то логично или нелогично?
  3. Откуда ты знаешь?
  4. Логично ли утверждать, что 1 + 1 = 2?
  5. Если ваш средний балл обратно пропорционален времени, проведенному в онлайн-играх, логично ли продолжать играть?
  6. Почему (нет)?
Занятие 5: Просмотр

Посмотрите и прослушайте вводную нетехническую лекцию по логике и языку.Попытайтесь понять следующие понятия:

  • помещение
  • вывод
  • рассуждения
  • аргумент
  • правда
  • достоверность
  • надежность

Создайте свой собственный словарь. Финальная викторина содержит 108 технических терминов. Начните изучать их прямо сейчас!

Задание 6. Просмотр (необязательно)

Посмотрите это видео (6 мин 28 сек), чтобы получить более полное представление об Аллегории Платона о пещере.

Занятие 7: Мышление

В радуге семь цветов.

Критически рассмотрите приведенное выше утверждение. Это правда? Каковы доказательства? Насколько вы уверены?

Послушайте мнение этих студентов из когорты 2020 года на тему цветов радуги

Знания и применение

Знания и практические занятия предназначены для того, чтобы помочь вам активировать ключевые термины и применять понятия, рассмотренные в курсе до сих пор.Старайтесь использовать терминологию и понятия точно и уместно.

Упражнение 8: Аудиозапись

Отправьте аудиозапись (приблизительно 60 секунд) через ELMS, в которой критически обсуждается одна из тем ниже. Ваша тема определяется последней цифрой вашего номера студенческого билета. См. список ниже. Запись может быть на английском или японском языке. Ваш аудиофайл может быть загружен для прослушивания другими учащимися. Не указывайте свое имя или личную информацию! Говори отчетливо.

  • 1: Температура кипения воды
  • 2: Путешествие во времени
  • 3: Счастье
  • 4: электроны
  • 5: Призраки
  • 6: лапша быстрого приготовления
  • 7: Онлайн-игры
  • 8: SNS
  • 9: Олимпийские игры в Токио
  • 0: Черные жизни имеют значение

Упражнение 9: Написание

Целью этого задания является оценка вашего текущего уровня логического и критического анализа.

Критически оцените приведенный ниже отрывок. Каждое предложение пронумеровано для удобства поиска. Отправьте свою работу через ELMS. Тратьте на это задание не более 30 минут.

Профессор Х

  1. Профессор X — эффективный и действенный учитель.
  2. Судя по отзывам, полученным в анкетах для отзывов учащихся, всем его ученикам нравятся его занятия.
  3. Каждый студент, полностью прослушавший курс, получил оценку «А», что свидетельствует о его педагогическом опыте.
  4. Профессор не только имеет докторскую степень по физике, но также является полиглотом и эрудитом.
  5. Его курс всегда популярен среди студентов.
  6. На каждый курс, предлагаемый в течение предыдущих двух лет, было зачислено больше или меньше минимального количества студентов.
  7. Чтобы быть уверенным, что у него достаточно энергии, он всегда приносит в класс чашку кофе.
  8. Это еще одно свидетельство его преданности своим ученикам.
  9. Наконец, на странице профессора X в Facebook были получены тысячи «лайков», явный признак вотума доверия его учению.

Обзор

Убедитесь, что вы можете объяснить следующие 14 понятий на простом английском языке:

  1. декларативный оператор, истина, ложь, истинностное значение
  2. соответствие, когерентность и прагматические теории истины
  3. Аллегория Платона о пещере
  4. посылка, вывод, рассуждение, аргумент
  5. веский аргумент, здравый вывод

Текущее количество: 14 из 108 рассмотренных логических понятий.

Роль логики и онтологии в языке и рассуждении

‘)

var head = document.getElementsByTagName(«head»)[0]
var script = document.createElement(«сценарий»)
script.type = «текст/javascript»
script.src = «https://buy.springer.com/assets/js/buybox-bundle-52d08dec1e.js»
script.id = «ecommerce-scripts-» ​​+ метка времени
head.appendChild (скрипт)

var buybox = document.querySelector(«[data-id=id_»+ метка времени +»]»).parentNode

;[].slice.call(buybox.querySelectorAll(«.вариант-покупки»)).forEach(initCollapsibles)

функция initCollapsibles(подписка, индекс) {
var toggle = подписка.querySelector(«.цена-варианта-покупки»)
подписка.classList.remove («расширенный»)
var form = подписка.querySelector(«.форма-варианта-покупки»)

если (форма) {
вар formAction = form.getAttribute(«действие»)
document.querySelector(«#ecommerce-scripts-» ​​+ timestamp).addEventListener(«load», bindModal(form, formAction, timestamp, index), false)
}

var priceInfo = подписка.querySelector(«.Информация о цене»)
var PurchaseOption = переключатель.родительский элемент

если (переключить && форма && priceInfo) {
toggle.setAttribute(«роль», «кнопка»)
toggle.setAttribute(«tabindex», «0»)

toggle.addEventListener («щелчок», функция (событие) {
var expand = toggle.getAttribute(«aria-expanded») === «true» || ложный
toggle.setAttribute(«aria-expanded», !expanded)
форма.скрытый = расширенный
если (! расширено) {
покупкаOption.classList.add(«расширенный»)
} еще {
покупкаOption.classList.remove(«расширенный»)
}
priceInfo.hidden = расширенный
}, ложный)
}
}

функция bindModal (форма, formAction, метка времени, индекс) {
var weHasBrowserSupport = окно.выборка && Array.from

функция возврата () {
var Buybox = EcommScripts ? EcommScripts.Buybox : ноль
var Modal = EcommScripts ? EcommScripts.Modal : ноль

if (weHasBrowserSupport && Buybox && Modal) {
var modalID = «ecomm-modal_» + метка времени + «_» + индекс

var modal = новый модальный (modalID)
модальный.domEl.addEventListener(«закрыть», закрыть)
функция закрыть () {
form.querySelector(«кнопка[тип=отправить]»).фокус()
}

вар корзинаURL = «/корзина»
var cartModalURL = «/cart?messageOnly=1»

форма.setAttribute(
«действие»,
formAction.replace(cartURL, cartModalURL)
)

var formSubmit = Buybox.перехват формы отправки (
Buybox.fetchFormAction(окно.fetch),
Buybox.triggerModalAfterAddToCartSuccess(модальный),
функция () {
form.removeEventListener («отправить», formSubmit, false)
форма.setAttribute(
«действие»,
formAction.replace(cartModalURL, cartURL)
)
форма.представить()
}
)

form.addEventListener («отправить», formSubmit, ложь)

document.body.appendChild(modal.domEl)
}
}
}

функция initKeyControls() {
document.addEventListener («нажатие клавиши», функция (событие) {
если (документ.activeElement.classList.contains(«цена-варианта-покупки») && (event.code === «Пробел» || event.code === «Enter»)) {
если (document.activeElement) {
событие.preventDefault()
документ.activeElement.click()
}
}
}, ложный)
}

функция InitialStateOpen() {
var buyboxWidth = buybox.смещениеШирина
;[].slice.call(buybox.querySelectorAll(«.опция покупки»)).forEach(функция (опция, индекс) {
var toggle = option.querySelector(«.цена-варианта-покупки»)
var form = option.querySelector(«.форма-варианта-покупки»)
var priceInfo = option.querySelector(«.Информация о цене»)
если (buyboxWidth > 480) {
переключить.щелчок()
} еще {
если (индекс === 0) {
переключать.щелчок()
} еще {
toggle.setAttribute («ария-расширенная», «ложь»)
form.hidden = «скрытый»
priceInfo.hidden = «скрытый»
}
}
})
}

начальное состояниеОткрыть()

если (window.buyboxInitialized) вернуть
window.buyboxInitialized = истина

initKeyControls()
})()

Логические рассуждения на естественном языке: все дело в знании

  • Айт-Качи, Х.(1984), Теоретико-решеточный подход к вычислениям, основанный на исчислении структур частично упорядоченного типа , докторская диссертация, кафедра вычислительной техники и информации. наук, унив. Пенсильвании.

  • Айт-Качи, Х. (1986), Подход алгебраической семантики к эффективному разрешению типовых уравнений, Journal of Theoretic Computer Science
    45 , 293–251.

    Google ученый

  • Айт-Каджи Х.и Наср, Р. (1985), «ВХОД: язык логического программирования со встроенным наследованием», номер технического отчета MCC Al-068-85, Корпорация микроэлектроники и компьютерных технологий.

  • Balbes, R. and Dwinger, P. (1974), Distributive Lattices , University of Missouri Press.

  • Барвайз, Дж. и Купер, Р. (1981), «Обобщенные кванторы и естественный язык», Лингвистика и философия
    4 , 159–219.

    Google ученый

  • Биркгоф, Г.(1979), Теория решетки , том 25. Публикации коллоквиума Американского математического общества.

  • де Клеер, Дж. (1987), «ТМС, основанная на предположениях», в Readings in Nonmonotonic Reasoning , Morgan Kaufman Publishers, Inc., стр. 280–297.

  • Доути, Д.Р., Уолл, Р.Е., и Питерс, С. (1981), Введение в семантику Монтегю , D. Reidel Publ. Co., Дордрехт, Голландия.

    Google ученый

  • Эрли, Дж.(1985), «Эффективный алгоритм синтаксического анализа без контекста», In Readings in Natural Language Processing , Morgan Kaufmann Publishers, Inc., стр. 25–33.

  • Hamm, F. (1989), Naturlich-sprachliche Quantoren , Max Niemeyer Verlag.

  • Хиршберг, Дж. Б. (1985), «Теория скалярной импликатуры», докторская диссертация, технический отчет MS-CIS-85-56, кафедра компьютерных и информационных наук, Пенсильванский университет.

  • Хорн, Л.Р. (1989), Естественная история отрицания , Издательство Чикагского университета.

  • Иваньска, Л. (1989), Автоматизированная обработка рассказов, написанных учащимися 6–12 классов: программа BILING. Технический отчет UIUCDCS-R-89-1508, кафедра компьютерных наук, Университет Иллинойса в Урбана-Шампейн.

  • Иваньска, Л. (1992a), «Общая семантическая модель отрицания в естественном языке: представление и вывод», в Proceedings of the Third International Conference on Knowledge Representation and Reasoning KR92 ), pp. 357–368.

  • Иваньска, Л. (1992б). Общая семантическая модель отрицания в естественном языке: представление и вывод. Кандидатская диссертация . Также доступен в виде технического отчета UIUCDCS-R-92-1775 или UILU-ENG-92-1755.

  • Кинан, Э.Л. и Фальц, Л. М. (1985), Булева алгебра, семантика естественного языка , D. Reidel Publ. Co., Дордрехт, Голландия.

    Google ученый

  • Мартинс, Дж.и Шапиро, С. (1988), «Модель пересмотра убеждений», Искусственный интеллект
    35 , 25–79.

    Google ученый

  • Шварц, Д.Г. (1989), «Очерк наивной семантики для рассуждений с качественной лингвистической информацией», в JCAI-89 .

  • Шибер, С. (1986), Введение в основанные на унификации подходы к грамматике , номер 4. Конспект лекций CLSI.

  • Стерлинг Л.и Шапиро, Э. (1986), Искусство Пролога , MIT Press, Кембридж.

    Google ученый

  • Виноград, Т. (1983), Язык как когнитивный процесс , Addison-Wesley Publ. Комп.

  • Zadeh, LA (1987), Fuzzy Sets and Application: Selected Papers , John Wiley and Sons, Inc.

  • (PDF) The Connection Of Language And Thinking

    https://doi.org/ 10.15405/epsbs.2020.10.05.10

    Автор, ответственный за переписку: Нармин Алиева

    Отбор и рецензирование под ответственность Оргкомитета конференции

    eISSN: 2357-1330

    правильно и точно отражает предметы и события объективного мира. Такое отражение, вернее

    словесное выражение объективной действительности, называется понятием.

    Пока в языке нет отражения звуков образов, его нельзя назвать понятием.

    Поэтому, когда мы смотрим на объективный мир, мы видим разные вещи. Понятие, имеющее словесное

    выражение, имеет значение. В противном случае предмет или событие, принадлежащее объективному миру, не могло бы иметь

    единицы мысли, т. е. своего собственного выражения. Дело в том, что мы не можем осмыслить свои чувства,

    то есть они не имеют самостоятельного сознания в нашем сознании. Например, атомы, электроны,

    нейтроны и так далее, но вполне возможно, что эти объективные реальности можно понять, поскольку они

    имеют в виду понятия.(Ахундов, 1979, с.37)

    Щерба (1947) указывает, что «понятие слова прежде всего связано с понятием

    предмета, являющегося результатом анализа действительности предмета при влияние наших активных

    отношений с ним» (с. 83).

    В языках современного мира существует неразрывная связь между словами и понятиями,

    независимо от того, выражены ли они мотивированными или немотивированными словами. Как уже было показано, хотя

    понятие реальности выражается словами в человеческом уме, слова и понятия не одно и то же,

    есть много различий.Различия следующие:

    1. «Все понятия выражаются словами, но не все слова выражаются понятием, т. е. во всех

    языках мира есть слова, не выражающие понятия. Не имеет значения даже часть слов, имеющих

    лексико-семантическое значение, например, специальные существительные, особенно имена человека, а также его

    заменители» (Рацабов, 1993, с.77). Например: Я только для себя. Для кого-то еще я

    может быть ты или она.Дерево везде дерево. Деревья в одном месте не могут быть цветком, а в другом деревом.

    Как известно, понятие – это выражение характерных признаков предмета в словах.

    Если бы имя человека было понятием, то человек по имени Алим (ученый) должен был бы быть ученым

    . За исключением слов этой группы, слова, входящие во все вспомогательные части речи,

    значения не выражают. В языкознании ряд исследователей предполагают, что вспомогательные слова выражаются

    понятием.

    Гурбанов (1977) в Общем языкознании показывает, что сторонники использования вспомогательных слов

    для понимания отношений основаны на взаимодействии слов и отношений. Представление о том, что вспомогательные

    слова выразительны в силу их связи и отношения, неверно. Это потому, что

    понятия материального мира отражают объекты и события в человеческом мозгу. Несмотря на то, что такие

    вспомогательных слова в нашем языке имеют звуковое оформление, в мышлении они не отражаются.

    2. Одно слово выражает несколько понятий, то есть слово фонетически одно и то же, но его выражения

    различны, поэтому семантическая система языка неограниченна. Например, слово «газ» в

    азербайджанском языке означает название птицы и название топлива. Омонимичные слова имеют

    одинаковое или разное происхождение. Примерами того же происхождения являются слово «газ» (вид птиц, «газ-топливо», «каз-

    глагол»), слово «бал» (бал — продукт пчелы, бал — танец) являются языковыми единицы.

    3. Несколько слов выражают понятия, а синонимы возникают в семантической системе языка. Например,

    слова dünya, cahan, aləm представляют одно понятие. Хотя синонимы выражают одно и то же. Участники принимали более рациональные решения, когда выбор, связанный с деньгами, предлагался на иностранном языке, который они выучили в классе, чем когда их спрашивали на родном языке.

    Чтобы изучить, как язык влияет на рассуждения, психологи из Чикагского университета рассмотрели хорошо известный феномен: люди менее склонны к риску, когда безличное решение (например, какую вакцину ввести населению) представлено с точки зрения потенциальной выгоды, чем когда это оформлено как потенциальная потеря, даже если результаты эквивалентны. В исследовании, опубликованном онлайн в апреле в журнале Psychological Science , носители английского языка, изучавшие японский язык, носители корейского языка, изучавшие английский язык, и носители английского языка, изучающие французский язык в Париже, все сдались ожидаемой предвзятости, когда столкнулись с вопросом в своем родной язык.Однако в их иностранном языке предвзятость исчезла.

    Вторая серия экспериментов проверила другое когнитивное искажение — мы ожидаем, что личный проигрыш будет более болезненным, чем такой же выигрыш будет приятным, поэтому выгода от выигрыша должна быть непропорционально велика, чтобы мы могли сделать ставку (например, сыграть в азартные игры с собственными деньгами). Деньги). Опять же, эффект иностранного языка преобладал в двух разных экспериментах, один с носителями корейского языка и один с носителями английского языка. Корейцы делали больше гипотетических ставок на английском, чем на корейском, а носители английского языка делали больше реальных ставок на испанском, чем на английском.

    «Когда люди используют иностранный язык, их решения, как правило, менее предвзяты, более аналитические и систематические, потому что иностранный язык обеспечивает психологическую дистанцию», — предполагает ведущий автор Боаз Кейсар. Когнитивные искажения коренятся в эмоциональных реакциях, а мышление на иностранном языке помогает нам отключиться от этих эмоций и принимать решения более экономически рациональным способом. Однако в этом исследовании не учитывались случаи, когда эмоциональная вовлеченность улучшает, а не препятствует нашему выбору: «У нас есть эмоциональная система по уважительной причине», — говорит Кейсар.

    Даллас Уиллард | Абсурдность «мышления на языке», The

    Среди основных предположений основных частей философии в последние десятилетия были: (1) что философия каким-то образом состоит из (какого-то) логики, и (2) что логика является изучением и теорией о (каком-то) языке. . Из них, конечно, вытекает и третье предположение: (3) что философия есть изучение и теория (какого-то) языка, хотя этот вывод не следует рассматривать как представляющий какую-либо фазу исторического развития недавнего философствования. .Вместо того, чтобы перечислять эти три пункта как допущения, вероятно, было бы правильнее рассматривать их как категории или комплексы допущений; или, возможно, еще более расплывчато, как «тенденции» или наклонности недавнего философского мышления. Но здесь нет необходимости ставить под вопрос точность этих моментов, так как в данной статье не ставится задача какого-либо крупномасштабного решения рассматриваемой проблемной области.

    Цель здесь состоит в том, чтобы исследовать только одно суждение, которое играет роль в явно существующих тенденциях, о которых идет речь: а именно, суждение о том, что мы думаем в языке или с помощью языка.Я надеюсь показать, во-первых, что мы не всегда думаем на языке или с помощью языка; и затем, во-вторых, что сама концепция мышления на языке или с помощью языка включает в себя абсурд. Какие следствия это имеет для более широких философских предположений или тенденций, здесь не будет рассматриваться, хотя рассматриваемые следствия кажутся мне чрезвычайно важными.

    То, что люди мыслят языком, открыто утверждается в таких разнообразных местах, как обычные газеты, более сложные популярные журналы и журналы, серьезные рассуждения в гуманитарных и социальных науках, а также в технических трудах философов.Было бы бесполезно доказывать этот широкий диапазон консенсуса; но для того, чтобы ясно иметь перед собой философский контекст, мы можем привести несколько кратких цитат. <126>

    (1) Человек, как и всякое живое существо, мыслит беспрестанно, но не знает этого: мышление, которое сознает себя , есть лишь малая часть его. И, можно сказать, худшая часть: ибо только это сознательное мышление совершается в словах, то есть в символах сообщения, посредством которых раскрывается происхождение сознания.(Ницше, Радостная мудрость , подразд. № 354)

    (2) Пусть никто не пренебрегает символами! Многое зависит от их практического выбора. Кроме того, их ценность не уменьшается от того факта, что после долгой практики нам больше не нужно вызывать символ, нам не нужно говорить вслух, чтобы думать. Факт остается фактом: мы думаем словами или, если не словами, то математическими или другими символами. (Фреге, Разум , т. 73, с. 156)

    (3) Тогда неверно говорить о мышлении как о «умственной деятельности».Мы можем сказать, что мышление есть по существу деятельность по оперированию знаками. Эта деятельность выполняется рукой, когда мы думаем письмом; ртом и гортанью, когда мы думаем, говоря; и если мы думаем, воображая знаки или образы, я не могу дать вам мыслителя. Итак, если вы скажете, что в таких случаях мыслит ум, я бы только обратил ваше внимание на тот факт, что вы употребляете метафору, что здесь ум является деятелем в ином смысле, чем тот, в котором рука может быть названа действующей. агент в письменной форме.(Витгенштейн, Синяя книга , стр. 6-7)

    (4) … Утка и основа всякой мысли и всякого исследования есть символы, и жизнь мысли и науки есть жизнь, присущая символам; так что неправильно говорить, что хороший язык важен только для хорошей мысли; ибо это его суть. (К. С. Пирс, Собрание статей , II, стр. 129)

    (5) Слова имеют значение только потому, что слова — это то, чем мы думаем. (HH Price, Аристотелевское общество , Suppl.Том. XIX, с. 7)

    (6) Теоретизирование — это деятельность, которую большинство людей могут и обычно проводят в тишине. Они артикулируют в предложениях построенные ими теории, но большую часть времени не произносят эти предложения вслух. Они говорят их себе… Большая часть нашего обычного мышления проводится во внутреннем монологе или безмолвном монологе, обычно сопровождаемом внутренним кинематографическим показом визуальных образов… Этот трюк разговора с самим собой в тишине не усваивается быстро. ни без усилий…. (Ryle, Concept of Mind , стр. 27. См. также стр. 282-83 и 296-97) <127>

    (7) Это помогает прояснить известную трудность мышления без слов. Определенные виды мышления представляют собой фрагменты разумного разговора с самим собой. Обратите внимание на то, как я «мысленно» написал последнее предложение. Я не могу выполнять «думающую» часть без части разговора (или письма), так же как человек не может выполнять изящную часть ходьбы отдельно от ходьбы (или какой-либо эквивалентной деятельности).(Дж. Дж. К. Смарт, Философия и научный реализм , стр. 89)

    Этих цитат будет достаточно, чтобы установить контекст, в котором философы говорят о мышлении в языке (или с помощью языка). Можно было бы добавить много других цитат из литературы. 1 Здесь не предполагается, что все цитируемые лица занимают одну и ту же позицию в отношении отношения между мыслью и языком. Тем не менее, было бы интересно посмотреть, что любой из этих мыслителей или другие, полагающие, что люди думают на языке, могли бы спасти свою позицию от последующей критики.

    Беспокойство по поводу концепции мышления на языке или с помощью языка высказывалось рядом авторов, но только в отношении его ограниченных аспектов. 2 Здесь мы рассмотрим аргументы, направленные на то, чтобы подвергнуть сомнению концепцию целиком и в принципе. Во-первых, рассмотрим причину отказа от мнения, что мы всегда думаем на языке. Он состоит в том, что мышление часто происходит без производства, обработки или восприятия чувственно-воспринимаемых знаков, без которых невозможно употребление языка.Подобные случаи часто вызывают предложения «Пенни за ваши мысли».

    Мышление : Как бы мы ни решили их назвать и как бы мы их ни осознавали, существуют интенциональные состояния людей, более или менее фиксированные или мимолетные, которые не требуют для своего достижения то, чем они являются о или о , воспринимаются вовлеченным лицом или причинно воздействуют на него. Чтобы думать о 3 Генрихе Восьмом, <128> о первом автомобиле, о теореме Пифагора или о реке Миссисипи, не требуется, чтобы они беспокоили мою нервную систему.Такие состояния ( t -состояния) людей часто называют «мыслями», особенно в отличие от «восприятий», и нахождение в таком состоянии есть одна из вещей, которые чаще называют «мышлением». Человеку не более нужно проходить через смену таких состояний, чтобы мыслить, как ему нужно менять свое телесное положение, чтобы сидеть, лежать или спать. Редко, если вообще когда-либо — как утверждается в случае мистического созерцания — эти 90 469 t 90 470 состояний неизменны. Обычно они протекают с разной скоростью, смешиваясь с состояниями личности многих видов, управляемые такими переходными структурами, как вывод, ориентация на цель, объективные структуры, данные в восприятии или другими способами, и элементарная ассоциация «идей», среди прочих.В дальнейшем мы будем использовать «мышление» для охвата как отдельного t -состояния, так и потока таких состояний, независимо от того, насколько они смешаны с состояниями других личностей.

    Язык : Чувство воспринимаемые знаки или символы являются неотъемлемой частью языка. Всегда неверно говорить, что язык присутствует или используется там, где нет или не используются никакие знаки. И чем бы ни был знак, он есть нечто постижимое через свои чувственные качества.То есть это то, что можно увидеть, услышать, ощутить, попробовать на вкус или обонять. Более того, употребление языка требует определенного уровня действительного чувственного восприятия знаков, употребляемых в данном случае. (Спутанность или искажение этой чувственной обратной связи может сделать субъекта неспособным писать или говорить; и, конечно, без восприятия испускаемых последовательностей знаков нельзя понять человека, испускающего язык.)

    Теперь почти по желанию можно создавать случаи, когда мышление происходит без присутствия или использования языка.Это, конечно, то, что всем, включая сторонников мышления на языке, очень хорошо известно. Именно эти случаи вместе с предположением, что мы всегда думаем на языке, создают то, что в (7) было названо «известной трудностью мышления без слов». Если, как в (3), «мышление есть по существу деятельность по оперированию знаками», то, когда знаков нет — и, следовательно, когда средства, с помощью которых мы производим знаки, манипулируем ими или воспринимаем их, не функционируют, — мы делать есть трудности.В самом деле, трудность настолько серьезная, что она сводится к доказательству того, что мышление есть 90 469, а не 90 470, по существу деятельность по оперированию знаками, и что часто мы думаем совершенно без языка. Нельзя оперировать знаками там, где их нет. <129>

    Как показывают приведенные выше цитаты, наиболее распространенный шаг, предпринятый для спасения «мышления на языке», — это переход к «молчаливому монологу», как в (6), или к «кусочкам разумного разговора с самим собой», как в (7). Это современные оттенки «вокального языка» Джона Ватсона.’ Конечно, можно говорить с самим собой или писать самому себе. Но , говорящие и пишущие самому себе, требуют производства и восприятия чувственных знаков точно так же, как говорят и пишут другому. Осознание этого и побуждает защитника мышления на языке к безмолвному монологу или к немого говорению, письменным аналогом которого было бы невидимое письмо. То есть доводят до плоских абсурдов. Безмолвный монолог, т. е. безмолвное говорение, стоит в точности наравне, например, с безмолвным соло на трубе или с безмолвным громом.Поэт может сказать:

    Услышанные мелодии сладки, но неслыханные

    слаще; посему, мягкие дудочки, продолжайте играть;

    Не для чувственного слуха, а для большей милости,

    Трубка на спирту частушки без тона;…

    (Китс, Ода греческой урне )

    Но на самом деле нет неслышимых мелодий, нет ушей, кроме «чувственных», нет частушек без тона.

    Те, кто говорит о безмолвном дискурсе, несомненно, имеют в виду тот факт, что с нашим мышлением о вещах или о вещах переплетается множество образов языковых сущностей.(Это особенно верно в отношении ученых или интеллектуалов в целом из-за их большой заинтересованности в выражении мысли. Вероятно, адекватная феноменология мышления показала бы большой контраст между ними и другими классами людей именно в отношении между мышлением и степенью активности в визуализация языковых объектов и событий.) Но визуализация слова — это не использование слова, точно так же, как визуализация лошади не является использованием лошади. Более того, представление слова, фразы или предложения не является производством или восприятием слова, фразы или предложения в большей степени, чем представление лошади создает или воспринимает — или иным образом «имеет» — лошадь.Вообразить лингвистическую последовательность не значит иметь ее в особом месте — в уме — и не значит иметь лингвистическую последовательность особого рода. Воображать — значит иллюстрировать определенный тип мышления или интенционального состояния, причем тип, который имеет интересные отношения с другими видами мышления. Но нет никаких оснований предполагать, что все виды мышления обязательно включают или сопровождаются этим видом мышления (воображения), направленным на языковые сегменты. А если бы и были, то из этого еще не следовало бы, что всякое мышление требует языка, так как такое мышление о языковых сегментах вовсе не является языком.И это не требует присутствия какого-либо <130> языка для того, чтобы оно произошло, поскольку интенциональное несуществование относится к ментальным событиям, когда объектами являются языковые сегменты, а также палки, камни и животные.

    Рассмотрев причину отказа от утверждения, что люди всегда мыслят на языке, давайте теперь рассмотрим, думают ли они когда-либо. На самом деле трудность заключается не в том, как думали Смарт (выше) и другие, в том, чтобы увидеть, как можно мыслить 90 469 без языка 90 470, а в том, чтобы увидеть 90 469, как 90 470 можно было бы 90 469 думать 90 470, используя его.Мышление с помощью языка или в языке должно состоять в том, чтобы делать что-то с 90 469 символами, и, таким образом, необходимо делать что-то с 90 469 по 90 470 из них, например, производить, изменять или воспринимать их. Если мы хотим что-то делать с ножом (например, резать хлеб), мы должны что-то делать с ножом (например, сжимать его в руках). Но, как мы видели, мышление происходит там, где вообще ничего не делается для или со знаками, в этих случаях нет никаких знаков. Сила или акт наличия или изменения t -состояний, то есть сила или акт мышления, — это, следовательно, не сила или акт наличия или изменения языковых символов.(На самом деле это не способность делать что-либо с помощью чего-либо или вообще в чем-либо. Глубокая разница в видах сил и действий, связанных здесь, — это то, на что Витгенштейн обращает внимание в последнем предложении (3) выше.) Мысль — это , конечно, практическое, поскольку оно оказывает влияние на мир чувственных частностей или вносит в него некоторые изменения. Но только оно не способно действовать с теми частностями, которые используются в языковом поведении в качестве его непосредственных инструментов.Именно эта неспособность делает невозможным для защитников мышления на языке дать какое-либо объяснение механизмов или «как», посредством которых слова, которыми мы якобы думаем, производятся, манипулируются и избавляются от них. — хотя они должны быть произведены (или сохранены и вывезены), обработаны и, в некотором смысле, избавлены от них, если мы хотим мыслить с их помощью и в них как наши инструменты или инструменты.

    Одна лишь постановка вопроса о том, как в деталях это делается в ходе мышления , обнаруживает, я думаю, нелепость «мышления на языке».Простое мышление ничего не может сделать с 90 469 до 90 470 знаков, которые могли бы использоваться в языке, и, следовательно, оно ничего не может сделать 90 469 с 90 470 такими знаками или 90 469 с 90 470 актом модификации условий таких знаков. Абсурдно предполагать, что можно сделать 90 627 x 90 628 с 90 627 y 90 628 без какого-либо изменения условий, состояния, отношений или свойств 90 627 y 90 628. Это и только это я подразумеваю, говоря, что абсурдно предполагать, что можно что-то сделать с и , ничего не делая с и .

    Если нам ответят, что, конечно, ум или мысль не совершают этих вещей, но что когда мы пишем, говорим, слышим, видим и иным образом относимся к действительным словам в действительном употреблении языка, то мы думаем, с частями тела, управляющими задействованными символами, то <131> следует указать, что, хотя мы действительно можем также мыслить в таких случаях, мы не просто думаем. Тотальное событие здесь, для которого, безусловно, необходим язык, не есть мышление .Правильное использование языка может иметь место, как указывал Витгенштейн, даже без возникновения каких-либо особо релевантных t -состояний. С другой стороны, мышление происходит без использования рук, рта, ушей, глаз, пальцев каким-либо соответствующим образом. Следовательно, то, что может произойти только благодаря их использованию, не то же самое, что мышление, хотя оно может каким-то образом включать мышление или влиять на него.

    Смарт замечает в (7), что, когда он мысленно написал предложение «Некоторые виды мышления представляют собой фрагменты разумного разговора с самим собой», он мог «делать «мыслительную» часть без части говорения (или письма) не больше, чем мужчина может делать грациозную часть ходьбы отдельно от ходьбы.Это может быть правдой, когда мысленно пишет предложение (что бы это ни значило). Но из этого не следует, что нельзя думать, что определенные виды мышления представляют собой фрагменты разумного разговора с самим собой без использования языка, хотя Смарт явно думает, что это так. Конечно, нельзя вдумчиво написать , не написав. Но это не имеет никакого отношения к тому, можем ли мы думать и делаем со словами или без них. Кроме того, сравнение с изящной походкой неуместно.Мы действительно, как показано выше, иногда мыслим без слов или символов, тогда как случаи благодати без поведения неизвестны.

    Теперь совершенно верно, что некоторые процессы, явно вовлекающие мышление, как описано выше, зависят в своем происхождении от языкового поведения и чувственных знаков, которые оно включает, например, процессы изучения алгебры или истории басков, или изучения как консультировать эмоционально расстроенных людей. Но следует отметить, что сами по себе они не являются процессами мышления , а скорее чрезвычайно сложными процессами, включающими всевозможные события и сущности, кроме языка и кроме мышления — т. е.г., чувства, восприятия, здания, другие люди, дни и ночи, книги и т. д. Ни один из этих процессов не является процессом мышления; и только по этой причине из них нельзя делать вывод, что мышление есть языковое поведение или что думает с помощью языка. То, что существенно для вещей или событий определенного рода, должно быть показано существенно для них, взятое само по себе, а не в сочетании со многими другими вещами. По отношению к рассматриваемым вовлеченным процессам было бы более более уместно (хотя это все равно было бы неправильно) сказать, как некоторые говорили в последние годы, что мы живем в языке или с ним.Тем не менее несомненно, что между языковыми процессами и их чувственными знаками, с одной стороны, и определенными последовательностями состояний, с другой, существует какое-то отношение зависимости, вероятно, похожее на механизмы обратной связи. Что именно представляет собой это отношение <132> зависимости, продолжает затушевываться, между прочим, априорными предположениями о том, какими должны быть и что делать мышление и язык . Одно из таких предположений состоит в том, что мышление, по существу, является операцией со знаками или символами или действием с языковыми процессами или сущностями или внутри них.

    Мнение, что мы (обязательно) думаем без языка, сегодня считается настолько диковинным, что не заслуживает серьезного рассмотрения. Но это не из-за отсутствия аргументов в его поддержку. Моя цель здесь заключалась в том, чтобы сосредоточиться на некоторых аргументах, призванных показать абсурдность мышления на языке . Основные пункты этих аргументов таковы: мышление действительно происходит без какого бы то ни было сопутствующего языка и, таким образом, не является силой или актом управления языковыми знаками, как только становится ясно, что такое такой знак. Мышление , в отличие от связанных с ним поведенческих процессов, ничего не может делать с до знаков или символов и, следовательно, ничего не может делать с ими.

    .

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован.